Идея посвятить целый номер журнала архитектуре одной страны, в данном случае, о Норвегии, естественно, заставляет задуматься над вопросом: являются ли такие понятия, как «национальная архитектура», «локальная идентичность» или «местная традиция» все еще релевантными в современном глобализированном мире.

Два нижеследующих текста, сжато представляющие одну из основных тематических линий в норвежской архитектурной теории последних нескольких десятилетий, посвящены, в самом общем приближении, именно проблеме «местной самобытности» и ее отношению к зодчеству. Миссия данного предисловия - предостеречь читателя от слишком поспешной и поверхностной трактовки этих двух текстов, которая, с одной стороны, напрашивается, а с другой - грозит перевернуть с ног на голову то, что стремятся донести до нас оба автора. Кристиан Норберг- Шульц-один из наиболее признанных в Европе «концептуальных реформаторов» Современного движения - на первый взгляд утверждает очень простую вещь: если архитектура не вырастает из местных корней, то она становится бессмысленной. Размышления второго автора нашей подборки - профессора Ханса Скотте, представителя следующего поколения норвежских теоретиков - как будто подтверждают эту краткую формулировку позиции его предшественника. Скотте первым делом упрекает Норберга-Шульца в том, что его теоретические построения слишком близко примыкают к националистическому «фундаментализму», а затем призывает не концентрироваться на проблеме локальной идентичности или, во всяком случае, не ставить ее во главу угла. Формы, предлагаемые практикующим архитектором, могут быть радикально инновационными или импортированными из других мест, а «местная идентичность» так или иначе пробьет себе дорогу, если архитектор не будет игнорировать местные материалы, технологии и бытовые уклады. Из такого сочетания (формы - новые или заимствованные; материалы и процессы-местные) рождается, по мнению Скотте, сценарий «глобального» развития, который вполне можно оценивать позитивно. В результате Скотте предстает перед нами в роли просвещенного и деликатного «космополита», а Норберг-Шульц - в образе, условно говоря, «консервативного патриота», стремящегося затормозить «глобальный прогресс».

По сути же, все обстоит прямо (или почти прямо) противоположным образом. Подлинное распределение ролей между двумя оппонентами раскрывается в различии их концептуального инструментария, а точнее - в том, какое место в мышлении каждого из них отводится категориям «знака» и «языка», а также (если воспользоваться гегелевским словарем) процедуре «работы понятия». Для Норберга-Шульца «язык» является одной из главных тем - в этом он остается преемником своих учителей-феноменологов: Гуссерля, Хайдеггера и Гадамера. При этом усилия его всегда остаются направленными от данного конкретного языка-как «матрицы воспроизводства» определенного типа событийности - к «языку вообще» и к тем всеобщим «надъязыковым» или «праязыковым» априорным формам организации человеческого опыта, которые позволяют успешно общаться представителям совершенно разных культур.

И хотя он стремится критически дистанцироваться от европейских естественных наук с их специфическими методами и установками, в основе его позиции лежит именно научный - или же «классический» философский - императив поиска универсальной истины, объединяющей всех людей. Соответственно и «место» у Норберга-Шульца- это лишь отчасти «конкретное место», но главным образом - это «место вообще» как метафора универсальной человеческой культуры или утопия «всемирного дома», в котором каждый может и должен встретиться со смыслом своего индивидуального

существования. В свою очередь, у Скотте характерная для XX века рефлексия языка, по сути, исчезает, сменяясь рефлексией конкретных высказываний, причем осуществляемой уже не в лингвистических или семиотических, а в чисто прагматических терминах. Потому-то, как представляется, отличительным качеством общих понятий, которыми он оперирует, становятся зыбкость, размытость и какая-то почти «мистическая» неуловимость. К примеру, «глобализация» выступает у него как амбивалентная (иногда - дурная, иногда - позитивная), но в целом неуправляемая, стихийная сила - сродни войнам и природным катаклизмам. То же относится и к центральному для текста Скотте понятию «идентичность», которое он, вслед за архитектором Чарльзом Корреа, связывает с понятием «след». «След-идентичность» либо возникает, либо не возникает в результате определенного проектностроительного действия - основной тезис Скотте заключается в том, что данное «появление» или «непоявление» идентичности, впрочем как и ее характер, невозможно сознательно контролировать и, соответственно, выдвигать в качестве проектной задачи. Если «идентичность» и появляется, то «как-то сама собой». В результате стиль рассуждений Скотте обнаруживает неожиданное сходство с описанным Норбергом- Шульцем мышлением «первобытного» человека, который смешивает разные типы символизации и с каждым явлением ассоциирует достаточно туманные «добрые или злые силы». Не давая повода упрекнуть себя в том или ином конкретном «национализме», Скотте, тем не менее, оказывается типичным представителем противоположного универсализму исторического тренда, для обозначения которого философ Ален Бадью не так давно предложил удачный термин «партикуляризм». Таким образом, из двух участников диалога убежденным и последовательным «космополитом» является именно Норберг-Шульц, в то время как фигура Скотте олицетворяет собой скорее крах подлинного (принципиального) космополитизма или же «просвещенческого интернационализма» - как проекта универсальной человеческой культуры.

Здесь мы сталкиваемся с любопытным парадоксом: объявляя выдвинутое Норбергом-Шульцем требование «уместности» (эндемичности) архитектуры признаком определенной культурной отсталости, Скотте по существу - интенцио- нально - упрекает своего предшественника скорее в том, что его дискурс слишком универсален или, точнее, слишком амбициозен в своих универсальных притязаниях.

Но разве не в этом же Норберг-Шульц, в свою очередь, упрекал своих предшественников - функционалистов? При всем сходстве ситуаций здесь все же имеется одно важное различие. Совершенно очевидно, что для Норберга-Шульца и его теоретических союзников дискурс модернистов «первой волны» был слишком прямолинейным, грубым и схематичным - он был хорош для громких манифестов, но не для вдумчивых академических штудий. При этом складывается впечатление, что для современников и единомышленников Скотте дискурс теоретиков предшествующего поколения (условно говоря, «семиотический» или «постлингвистический»), наоборот, слишком сложен. Соответственно, проблема может заключаться не в завышенности амбиций предшественников, а в сниженности амбиций или интеллектуальных способностей наследников.

Разумеется, причину сегодняшнего повсеместного ослабления интереса к анализу языка и знаковых структур можно видеть и в беспрецедентном всплеске интенсивности и скорости дистанционных коммуникаций, спровоцированном историческим рывком в развитии электронной техники,- когда говорят пушки, музы безмолвствуют. Можно, конечно, видеть ее и в своего рода гиперболизации процедуры «остране- ния», осуществленной некогда в отношении языка русскими формалистами: если знаки - это «всего лишь» знаки, то стоит ли, вообще говоря, тратить время на их внимательное рассмотрение? Не пора ли прекратить копаться в смыслах и заняться, наконец, настоящим делом? Дать волю простому чутью и спонтанности? Подобные настроения сегодня заметны как никогда. Существует, правда, опасность, что при таком развитии событий последняя дискуссия о смысле в нашем мире состоится намного раньше, чем последние коммерческие переговоры.