Функционализм, возникший в промежутке между двумя мировыми войнами, стремился полностью порвать с наследием прошлого. Набравшись смелости, архитекторы поставили перед собой задачу открыть города для потоков воздуха и света и создать формы, подчиненные исключительно логике и практическим потребностям. Симптоматично, что последователи современного движения предпочитали называть свою деятельность «новым строительством». Слова «архитектура» они старались избегать, поскольку оно напоминало о тех временах, когда строительство считалось искусством. Вместо того, чтобы создавать произведения искусства, функционалисты сконцентрировали внимание на физических потребностях и функциях человека; на смену формальной эстетике прошлого пришли «чистые конструкции» и «честные материалы». И хотя на практике все эти начинания были воплощены лишь отчасти, процесс секуляризации архитектуры был в принципе завершен: отныне она не должна была ни выражать, ни символизировать что-либо, но только функционировать. Эта позиция с предельной отчетливостью выражена в словах Ханнеса Майера, произнесенных в 1928 году:

Все в этом мире является продуктом формулы (функция, помноженная на экономию).

Все искусство - это композиция, и потому оно нефункционально.

Вся жизнь - это функция, и потому она нехудожественна.

Чтобы лучше понять смысл этого высказывания, стоит получше присмотреться к памятникам функционализма этой легендарной эпохи. Отличительные признаки функционалистской архитектуры хорошо известны: простые кубические объемы, большое количество стекла, белые поверхности, открытые и просторные помещения. Ле Корбюзье предложил концепцию «свободного плана», а Мис ван дер Роэ довел эту свободу до предела в своем Барселонском павильоне. В этом здании все внутренние помещения были объединены в непрерывное, текучее пространство, а граница между интерьером и экстерьером была полностью размыта. При этом открытый стальной каркас создавал ощущение некой стройной последовательности. Если попытаться суммировать все эти черты в виде пространственной концепции, то напрашивается вывод, что главной чертой пространства функционализма является его гомогенная протяженность во всех направлениях. Открытое, однородное, всеобъемлющее пространство, пространство без секретов и качественных различий - вот идеал этого поколения архитекторов. Наиболее наглядной иллюстрацией может служить декартовская трехмерная система координат. Наполняя свои сооружения потоками яркого дневного света, архитекторы этого направления, безусловно, руководствовались не только практическими соображениями, но и стремлением подчеркнуть стандартизированность и логический характер своих интерьеров. Таким образом, функционализму удалось создать новый формальный язык, выражавший либеральные устремления эпохи и ее незыблемую веру в эффективность «научно-логического» контроля над реальностью.

Практические обоснования, от которых отталкивались функционалисты, также хорошо известны. Традиционные архитектурные типологии, по их убеждению, были не в состоянии обслуживать новые потребности и формы жизни, возникшие на волне идустриализации, а сложившиеся в больших городах ужасающие жизненные условия требовали радикального обновления среды человеческого обитания. Однако возникновение функционализма невозможно объяснить только лишь влиянием перечисленных факторов. По существу здесь действовали более глубокие силы. В конечном итоге функционализм был наиболее последовательной, предельной манифестацией мировоззрения, характерного для постсредневекового периода европейской истории.

В Средние века реальность понималась как упорядоченный космос. Каждая социальная роль, каждое человеческое изделие, каждое человеческое действие - все это приобретало смысл именно по отношению к этой упорядоченности. Все элементы реальности были, таким образом, качественными, и их смысл определялся божественным откровением. Средневековую концепцию мира можно уподобить зданию - и, прежде всего, естественно вспомнить в этой связи об иерархической, сложно дифференцированной форме [готического] собора.

Следующая историческая эпоха характеризуется стремлением человека освободиться от этой концепции мира. Этот новый человек не только протестует против тоталитарной власти церкви, но он также стремится изучать и покорять действительность, отбросив всякого рода догмы и традиционные представления. Перестав принадлежать миру, человек занимает рационально-критическую позицию «напротив» [вне] мира, и на смену средневековому «зданию» приходят многочисленные разновидности индивидуального опыта. При этом подлинной движущей силой этой трансформации, несомненно, служит греза о том, что со временем мы сможем увидеть мир «таким, какой он есть на самом деле».

Эта общая историческая траектория нашла свое отражение и в архитектуре. Уже в эпоху Ренессанса наметился переход от простых арифметических соотношений к иррациональной геометрии,- и, хотя искусство и архитектура барокко в какой-то мере выражали усиление интереса к «сверхъестественному», важно отдавать себе отчет в том, что пространственный динамизм барокко был историческим сдвигом именно в направлении будущего «открытого» пространства модернизма. Как бы то ни было, возможность создавать в полном смысле «эмпирическую» архитектуру-то есть архитектуру, соответствующую тому, что Корбюзье назвал «естественными» потребностями и условиями человеческого существования, - появилась сравнительно недавно. Лишь в XX веке обширные достижения естественных наук смогли, наконец, заставить нас поверить в то, что вековая мечта человека о полностью рационализированной картине Вселенной осуществима и даже близка к воплощению. Одновременно с этим функциональная архитектура получила мощную поддержку благодаря внедрению в строительство промышленных технологий.

Нет ничего удивительного в том, что идеология функционализма была встречена с энтузиазмом самыми широкими слоями общества. Ее ясность, ее тесная связь с практической сферой - все эти неоспоримые достоинства гарантировали ей успех даже при том, что для ее усвоения требовалось преодолеть множество эмоциональных барьеров. Функционализм привел архитектуру к общему знаменателю с прогрессом цивилизации в других областях, что, несомненно, являлось необходимым условием для создания осмысленной среды обитания. В результате к настоящему моменту стал повсеместной реальностью тот «интернациональный стиль», о котором архитекторы мечтали в 30-е годы. Стеклянные башни и пластины жилых многоэтажек заняли доминирующее положение в городском ландшафте, а отправной точкой для создания архитектурного проекта стал анализ. Появилась возможность наконец расслабиться: принципиальные задачи решены, и, хотя нам все еще приходится бороться с бедностью и дефицитом жилья, окончательное удовлетворение всех человеческих потребностей является только вопросом времени.

Однако эта ситуация «всеобщего благоденствия» и материального прогресса начинает порождать тенденции, которые не могут не вызывать тревогу у апостолов архитектурного рационализма. Многие лидирующие архитекторы выступают с проектами, в которых соображения практического и функционального порядка явно стоят на втором плане и формальный язык которых выглядит неоднозначным, если не прямо иррациональным. В последние годы этот феномен стал настолько распространенным, что мы больше не можем рассматривать его как случайное минутное отклонение от прямого маршрута, диктуемого разумом.

Сомнения по поводу основополагающих постулатов фунционализма высказываются все чаще и отчетливее. Правда, эти сомнения пока едва ли распространяются на базовую аксиому, согласно которой здание должно функционировать. Еще в меньшей степени они знаменуют собой возвращение на исчерпавшие себя позиции историзма и национального романтизма. Скорее эти сомнения очерчивают существо исторической проблемы: действительно ли рационализированное мировоззрение постсредне- векового периода можно считать удовлетворительным?

Архитекторы отнюдь не являются той силой, которая сеет эти сомнения в легитимности новоевропейской картины мира. Они возникли синхронно во многих областях деятельности, и их с одинаковой вероятностью можно обнаружить как на страницах современной литературы, так и на страницах популярных газет.

Они показывают, что «просвещению» и «свободе» не удалось решить проблемы человека и что наш современный мир порождает пассивность и чувство обездоленности. Эрих Фромм пишет по этому поводу:

Современный человек тратит абслютно пассивным образом большую часть времени, которым он может распоряжаться по своему усмотрению. Он - бесконечный потребитель. Он неустанно поглощает напитки, пищу, сигареты, лекции, виды, книги, фильмы; все это подвергается неразборчивому заглатыванию. Мир трансформировался для него в единый гигантский объект его ненасытного желания, в одну огромную бутыль, в одну большую материнскую грудь. А сам он превратился в тотально предсказуемого и разочарованного сосункаЭЭ.

Проблема эта хорошо известна, однако мало кто понимает ее природу. Новоевропейское рационализированное представление о человеке все еще безраздельно властвует, а вместе с ним и всеобщая уверенность в том, что любые проблемы могут быть решены, как только нам удастся наконец ухватить и представить реальность «такой, какая она есть на самом деле». Теория

Давайте же, в таком случае, бросим чуть более пристальный взгляд на эту пресловутую реальность. Мы знаем, что наши непосредственные восприятия и впечатления имеют мало общего с научными описаниями действительности. То, с чем мы сталкиваемся на собственном опыте, - это не атомы и молекулы, а более или менее отчетливые «феномены». Например, когда мы встречаем какого- нибудь нового человека, мы сразу же отмечаем в нем те или иные конкретные качества, которые вызывают у нас позитивную или негативную реакцию. Природа этих качеств может быть самой разнообразной. Внешность или звание могут весьма значительно повлиять на наше общее впечатление. Таким образом, феномен «нового знакомого» складывается из серии качественных компонентов, которые смешиваются друг с другом каким-то причудливым, далеким от строгой логики способом. Научное описание никогда не сможет стать заменой этого непосредственного общего впечатления. Даже если существовала бы возможность полностью описать конкретного человека в физиологических и психологических терминах, такое описание все равно не было бы исчерпывающим, поскольку оно не в состоянии «перекрыть» тот фундаментальный факт, что в процессе непосредственного восприятия смешиваются качества совершенно разного типа. Иными словами, восприятие осуществляется способом,принципиально отличным от научного анализа. Опыт имеет синтетическую природу - он схватывает сложные композиции, элементы которых, будучи логически независимыми друг от друга, оказываются, тем не менее, полностью интегрированными.

Этот тезис легко пояснить на примере так называемых оптических иллюзий. Возьмем знаменитую иллюзию Мюллера- Лайера: два горизонтальных отрезка имеют одинаковую длину, при этом один из них кажется длинее, а другой - короче, поскольку на восприятие влияет контекст. В данном конкретном случае визуальная оценка длины меняется в зависимости от размера зон, охватываемых засечками на концах отрезков. В какой-то степени мы, разумеется, можем отвлечься от этих «искажающих» факторов и сконцентрироваться исключительно на длине самих отрезков. В повседневной жизни нам нередко приходится совершать подобные усилия, однако применение научно-аналитических процедур как таковых (в буквальном смысле) оказывается оправданным с практической точки зрения лишь в очень небольшом числе случаев.


Иллюзия Мюллера-Лайера действует на большинство из нас. Но это не означает, что все мы воспринимаем мир сходным образом или что воспринимаемые нами миры сходны друг с другом. Наш повседневный опыт свидетельствует о том, что согласовать свои воспрития мира людям удается довольно редко. Таким образом, мы не можем встать на позицию «наивного реализма», предполагающую, что мир таков, каким он предстает в непосредственном опыте. К примеру, психологические эксперименты показывают, что одна и та же монета детям из бедных семей кажется большей по размеру, чем детям из семей богатых. Субъективная оценка ценности предмета в этом случае влияет на восприятие физического размера. Мы знаем также, что вещи могут «меняться» в зависимости от нашего настроения. Когда мы в депрессии, даже самые дорогие нам вещи могут выглядеть отвратительными.

Очевидно, что наша «ориентированность» на среду в процессе восприятия часто является недостаточной. Общество старается исправить это положение дел, вкладывая в индивидуума-через воспитание и образование - набор типичных позиций по отношению к значимым объектам. Однако эти позиции не отражают реальность «такой, какая она есть на самом деле». Они в значительной мере обусловлены состоянием общества и могут существенно меняться в зависимости от времени и места.

Из всего вышесказанного приходится сделать вывод, что мы не можем надеяться ни воспринять, ни описать когда- нибудь реальность «как таковую» и что термин этот, по сути, является бессмысленным. Природа феноменов лишает мир какой-либо непоколебимой статичности или абсолютной формы. Все, с чем нам остается иметь дело, - это причудливая игра постоянно меняющихся сил.

Чтобы сделать свое участие в этой игре эффективным, человек должен научиться ориентироваться в потоке феноменов, фиксируя их с помощью знаков. Для этой цели человек разработал множество различных «инструментов». Наука- безусловно, один из важнейших таких инструментов, однако в данном случае я стараюсь показать, что знаково-символические системы других типов являются не менее важными. Чем более сложной и дифференцированной становится среда, тем большее число различных знаково-символических систем нам необходимо.

Науку интересует лишь один из возможных типов символизации. Ее целью является составление точных и объективных описаний реальности. С помощью абстрагирования и обобщения наука формулирует законы и определяет объекты, объединяя их в логические системы. В повседневной практике мы редко оперируем «чистыми» объектами науки. Скорее мы имеем дело со сложными феноменами, которые спонтанно воспринимаются нами в виде синтетических единств. Как таковые они не поддаются осмыслению, поскольку в процессе анализа они начинают разваливаться на части. Объект науки можно рассматривать как сеть с заранее установленным размером ячейки. Когда такая сеть набрасывается на реальность, в нее попадает лишь то, что уже заранее подразумевается ее исходными параметрами,- остальное проскакивает в отверстия.

Но то, что упускается рыболовной сетью науки, можно уловить с помощью иных систем символизации. Особенно важным для нас является обширный класс знаково-символических систем, называемый искусством. Искусство дает нам не описание, а прямое выражение определенных аспектов действительности. Можно также сказать, что искусство конкретизирует сложные феномены или жизненные ситуации. Разумеется, мы можем изучать искусство научными методами, однако плоды такого изучения ни в коем случае не заменят нам произведений искусства как самостоятельной знаково-символической системы. При этом мы не можем применять по отношению к произведениям искусства научные критерии истинности, поскольку истина в научном понимании подразумевает логическую упорядоченность «чистых» объектов. Таким образом, «неописательная» знаково-символическая система (искусство) не дает нам знания, но дает специфический опыт, оказывающий влияние на направление нашего поведения.

Важно отметить, что искусство обладает способностью конкретизировать ценности и индивидуальные ситуации. Но особенно важным свойством искусства является его способность конкретизировать возможные сложные феномены, то есть новые комбинации из уже знакомых элементов. Так искусство оказывается в состоянии выражать неизвестные прежде жизненные ситуации и порождать новые виды опыта. Тем самым оно способствует изменению человека и его реальности.

С момента нашего рождения мы учимся ориентироваться в среде обитания и стараемся установить определенный порядок. Порядок, общий для большого числа людей, называется культурой. Развитие культуры основано на обмене информацией и образовании, то есть непосредственно зависит от наличия общих знаково-символических систем. Чтобы участвовать в культурных процессах, необходимо уметь использовать ее коллективные знаки и символы. Культура интегрирует индивидуума в упорядоченный мир, основанный на осмысленных взаимодействиях.

«Первобытный» человек не проводит сознательных разграничений между различными типами символизации, смешивая их в системе магических представлений и мифов; с каждым явлением здесь ассоциируются добрые или злые «силы». Конечно, эти ассоциации формируются отнюдь не случайным образом - они отражают тот факт, что все объекты, составляющие нашу среду, в самом общем смысле дей- Теория ствительно являются либо дружественными, либо враждебными. Первобытный человек никогда не остается индифферентным по отношению к среде, и поэтому он не в состоянии «абстрагировать» отдельные ее компоненты. Вместо этого он конкретизирует свою «синтетическую» среду в сравнительно размытых символах, которые находят выражение в магии и ритуалах.

Дальнейшее развитие культуры характеризовалось ростом степени спе- циализированности как практических ориентаций [человека на объекты среды], так и соответствующих знаково-символических систем. Шаг за шагом наука отточила до совершенства свои познавательно-аналитические процедуры, а техники разработали на их основе алгоритмы всевозможных инструмента- лизированных действий, так что в итоге искусство и религия больше уже не могут претендовать на то, что они дают нам описание мира. Без подобной специализации человек был бы не в состоянии иметь дело со своим постоянно усложняющимся окружением. Она, таким образом, представляет собой необходимую интегральную часть нашего развития. Однако совсем не внушает оптимизма то обстоятельство, что наше образование постепенно свелось к усвоению одной единственной ориентации - а именно когнитивной, научно-аналитической.

В процессе обучения нам стараются внушить, что главная и единственно важная способность - это понимать каждое явление. Раньше образование старалось удерживать в поле зрения все многообразие жизни через конкретизацию; сегодня для нас являются значимыми только «научные истины». Эти «истины» могут, в то же время, находиться в конфликте с общепринятыми ценностями и в результате порождать условия и возможности, для управления которыми мы еще не созрели. Одним словом, в случае современного образования мы усваиваем фрагмент культуры, как если бы он был не фрагментом, а целым.

В основании этой деструктивной тенденции лежит фундаментальное недоразумение, наложившее глубокий отпечаток на всю историю постсредневекового периода. Оно касается понятия «свобода». Если слово свобода действительно что-то значит, оно должно означать «свободу выбора между различными качествами», то есть предметную свободу, которой в любом обществе положены те или иные конкретные ограничения. Вместо этого свобода в нашем понимании все более последовательно сводится к «свободе от формы». Современный человек воспринимает любые формы как ограничения-будь то формы поведения, языка, костюма или религии.

Художники также стали жертвами этого недоразумения. Вместо того, чтобы помогать людям строить общий осмысленный мир, сегодняшние художники в основном определяют свою цель как «самовыражение». Любое выражение, впрочем, может представлять какой-то интерес лишь в том случае, когда оно переступает границы индивидуального «я».

Очевидно, что императив свободы в поведении и искусстве возник из потребности чем-то уравновесить жесткий логический диктат науки и сухой инструментализм современных технологий.

Но такой вариант решения проблемы едва ли можно считать удовлетворительным. Гидеон охарактеризовал его как «разрыв между мыслью и чувством». Современная мысль стремится заморозить мир в виде псевдо-научных схем, а наши чувства перестают транслироваться с помощью коллективных форм и символов. Вместо этого чувства предстают как нечто сугубо индивидуальное, как принципиально непереводимые выплески. Современный человек способен коммунициро- вать только на квази-логическом уровне, и, кроме того, из-за недостатка общего культурного развития ему уже почти нечем поделиться с другими. В результате мы все начинаем чувствовать себя неполноценными. Когда сегодняшнее кино и современная литература представляют человека как отвратительного, аморального и продажного- это не более чем естественное следствие одностороннего превознесения «истины» научного типа. Для оправдания демонстрации неполноценности современного человека принято либо ссылаться на неприкосновенность свободы самовыражения, либо указывать на то, что «правдивость» необходима, чтобы сделать мир «лучше». Но возникает вопрос: «Правдивость по отношению к чему?» Правдивость в отношении «природы человека вообще» - это бессмысленная в своей необъятности претензия. И даже «правдивость в отношении природы современного человека» - это концепт, который явно не может иметь точного смысла в мире с его нынешними тремя миллиардами жителей. В результате мы непрерывно сталкиваемся с культурными продуктами, которые повсюду насаждают дезинтегрированную идею человека,-с продуктами, имеющими отчетливо разрушительный характер.

Все сказанное выше отнюдь не задумывалось как атака на рациональное мышление и науку, и я вовсе не ставлю перед собой задачу проповедовать некий новый мистицизм. Специализированные ориентации действительно необходимы, и они действительно знаменуют собой прогресс по отношению к магии и рассеянной эмоциональности. Однако опасно, когда одна из возможных ориентаций становится безраздельно доминирующей. И я в данном случае пытаюсь показать, что пост- средневековая парадигма рушится, поскольку она бросила сущностные аспекты человека на произвол неправильно понятой «свободы». Упразднение «неописательных» знаково-символических систем разрушает основания культуры и ведет к этической анархии.

В свете этих наблюдений новейшие тенденции в архитектуре получают более широкое значение. В том, что современные архитекторы больше не могут ограничивать себя одним лишь эффективным удовлетворением физических потребностей человека, проявляется кризис пост- средневекового мировоззрения. Интересно отметить, что эти новые тенденции впервые заявили о себе еще до Второй мировой войны - например, в работах Корбюзье и Аалто. Поэтому было бы упрощением считать войну главной причиной их возникновения. Причина, как мы видели, лежит глубже. Наблюдаемые же нами «брожения» в рядах архитекторов, на мой взгляд, внушают определенную надежду: они выражают желание возвратиться к более полной, комплексной трактовке понятия «архитектура». Нам уже недостаточно делать здания просто «функциональными» - теперь мы хотим, чтобы они были также и «осмысленными».

Что же может подразумевать термин «осмысленная архитектура»?

Как произведение искусства, архитектура конкретизирует возвышенные предметы, которые принято обозначать словом «ценности». Она дает визуальное выражение идеям, которые являются значимыми для человека, поскольку они «упорядочивают» действительность. Только благодаря существованию такого порядка и только через постижение их взаимной обусловленности вещи становятся осмысленными. Идеи, о которых идет речь, могут быть социальными, политическими, научными, философскими или религиозными. Как мы показали выше, ранний функционализм на самом деле вышел за пределы функциональности как таковой: он выработал новую концепцию пространства, которая символически соответствовала научному, рациональнологическому мировоззрению и которая теперь находится в состоянии кризиса из-за исторического кризиса самого этого мировоззрения. Новые тенденции в архитектуре показывают, что на наших глазах возникает мировоззрение нового типа- в том числе и благодаря усилиям передовых архитекторов. О конкретном содержании этой новой картины мира говорить пока еще рано, но, насколько я могу судить, ее специфика будет заключаться в новом, более отчетливом распределении ролей между наукой и искусством, в то время как политика - игравшая в последнее время сомнительную роль псевдо-науки и псевдо-религии - вероятнее всего, отойдет в ней на задний план. Те страны, которые когда-то отвели политике главную роль, сегодня производят впечатление наиболее безжизненных- не обязательно потому, что их граждане испытывают репрессивное давление, но скорее потому, что манифестации жизни в них не получают реальной подпитки. Формирующаяся сегодня новая картина мира, безусловно, сохранит многие черты мировоззрения постсред- невековой эпохи и прежде всего-идею «открытой» и развивающейся Вселенной.

А значит, едва ли мы станем свидетелями полного разрыва с пространственной концепцией функционализма. Речь, скорее всего, пойдет об определенной дифференциации и гуманизации.

На данном этапе расширенная концепция архитектуры манифестирует себя в основном через достаточно расплывчатый запрос на «средовые качества». Опыт показал, что нейтральное и однородное пространство функционализма не способствовало расширению разнообразия сценариев жизни. С некоторым удивлением политики и планировщики вынуждены были признать, что люди приходят в уныние, живя в «безупречно» спроектированных новых районах. Эти люди либо тоскуют по узким улочкам и неправильным в плане площадям маленьких городков, из которых они приехали, либо ищут спасения на лоне природы. Обе эти тенденции дают ценную интуицию относительно того, в каком направлении будет развиваться пространственная концепция, приходящая на смену функционализму. Но чтобы лучше разобраться в том, что здесь имеется в виду, стоит сначала оглянуться на некоторые пространственные концепции прошлого.


Уже мыслителям древности было понятно, что пространство как открывающийся в живом опыте феномен имеет мало общего с математической концепцией однородного, равномерного пространства. Как показал Аристотель, в реальном опыте пространственные направления (измерения) воспринимаются как различные. «Верх» - это нечто, совершенно отличное от «низа», а «впереди» - совсем не то же самое, что «позади». Все человеческие действия направлены вперед, в то время как пройденный путь всегда остается позади. Человек выступает вперед или отступает назад. Он может также направлять свое внимание вверх или вниз, но обычно в менее конкретном смысле. Эрих Кестнер1 когда-то произнес примечательную фразу:

Мы до сих пор говорим о «строительстве воздушных замков» и об «основании» для тех или иных вещей.

Таким образом, вертикальная ось как символ и горизонтальная плоскость как возможность экспансии иллюстрируют фундаментальные свойства человеческого пространства. В этом пространстве наиболее значимым мотивом является путь - путь к цели, путь между жизненными «стоянками». Путь всегда направлен от уже известного к неизвестному, однако человек всегда возвращается к месту, по отношению к которому он испытывает чувство принадлежности; ему необходим дом, который отмечает собой точку отправления и точку возвращения. Вокруг этого центра его мир организован как система маршрутов, которая постепенно растворяется в отдалении.

В прошлом все народы считали именно свою страну лежащей в центре мира.

Часто они указывали точное положение этого центра; для греков им был omphalos в Дельфах, для римлян - Капитолий как caputmundi. Для других ту же роль могла играть священная гора или тотемный столб, символизирующий мировую ось. Известны кочевые племена, которые всегда возят такой столб с собой; центр мира находится там, где им довелось оказаться в определенный момент.

Сегодня нам уже трудно исповедовать те религиозные идеи, которые выражают определенную концепцию пространства, однако психологически пространство по-прежнему ни в коем случае не является для нас однородным. И фундаментальная структура, выражаемая словами «центр» и «путь», все еще сохраняет свою силу. Помимо всего прочего, дом пока еще неразрывно связан для нас с ценностями, которым мы преданы и которые дарят нам чувство умиротворения. «Дом», «поселок», «страна», таким образом, отсылают к тому, что я назвал «возвышенными предметами»: к социальным связям и достижениям культуры. Когда мы путешествуем по незнакомой стране, пространство вокруг остается нейтральным, его составляющие еще не связаны для нас с какими-то пережитыми радостями или огорчениями. Только когда пространство превращается в систему осмысленных мест, оно становится для нас живым. Позволю себе выразить эту мысль словами Гете:

Немым пространством поле, лес и сад Когда-то были,

Но в место, милая, твои шаги и взгляд Их превратили.

Но какое отношение все это имеет к архитектуре? Если место нашего пребывания становится для нас осмысленным только потому, что мы в нем живем, то не значит ли это, что архитектура как искусство является чем-то избыточным? Опыт, однако, приводит нас к иному выводу. Прежде всего важно осознать, что «ландшафт», в котором мы обитаем, всегда уже заранее структурирован. Он содержит какой-то набор «маршрутов», определяющий свободу нашего перемещения. С раннего детства мы постепенно приспосабливаемся к этой системе, то есть становимся так или иначе обусловленными нашим окружением. Каждый из нас знает, как это происходит. Позволю себе напомнить читателю о городах, разделенных на Восточный и Западный «концы», или о городах, пересеченных рекой, в которых мост становится необходимым соединительным элементом «маршрута». Чувственные качества, глубинно присущие городу этого последнего типа, получили насыщенное выражение в текстах Франса Кафки, описывающих полутемные узкие улочки и просторные площади Праги, а также, не в последнюю очередь, - Карлов мост, который ведет из старого города к Замку:

Люди, бредущие по темным мостам мимо святых с меркнущими лампадами. Облака, плывущие по серому небу мимо храмов с потускневшими башнями. Некто, склонившийся над парапетом глядит в вечерние воды возложив руки на старые камни 55.

Стихотворение Кафки 1903 года говорит о том, что среда может стать обитаемой, только если она предлагает широкую гамму возможностей для идентификации, когда ее «маршруты» ведут через «темные мосты», мимо «меркнущих лампад», «башен, которые тают в тумане» и «старых камней». Человеческая жизнь не может разворачиваться где угодно, ей требуется особое пространство, которое на самом деле всегда представляет собой миниатюрный космос, систему осмысленных мест.

Задача архитектора состоит в наделении места формой, которая может вместить в себя необходимое содержание. Архитектор - это, к примеру, тот, кто наделяет дом способностью вызывать чувство безопасности и спокойствия. «Домашний уют» - все еще вполне живая идея, несмотря на попытки функционализма свести жилище к набору минимальных необходимых параметров. Характерны в этом смысле граничащие с комизмом статистические исследования среднего числа шагов, которые домохозяйка делает в течение дня, работая на кухне. Менее живым, однако, остается сегодня то понимание обитаемости городской среды, которое Кафка выразил в своем стихотворении. Современный город в лучшем случае вдохновляет поэтов только на то, чтобы бежать из него без оглядки. Происходит так потому, что город этот, безусловно, не предлагает возможностей, достаточных для жизни. Его улицы и площади перестали быть местами для человека, превратившись в технические средства коммуникации, а место линий человеческой судьбы в нем заняли линии метрополитена. Настало время настойчиво потребовать возвращения городской среде качества «места». Пустую координатную сетку функционализма пора наконец заполнить. Но человек не сможет заполнить ее только своими силами, его необходимо снабдить подходящими формами, то есть зданиями и произведениями искусства, которые способны придать месту определенный характер. Сегодня человек находит места, обладающие выраженным характером, только в дикой природе. Там он все еще может испытать монументальное воздействие обширных плоских равнин, узких каньонов, пространств торжественно-мрачных или пространств приветливо-веселых. Но даже если в дальнейшем нам удастся сохранить какое-то число нетронутых природных ландшафтов, сравнительно неартикулированный опыт созерцания природы все равно не сможет заменить нам полноценную городскую среду, в которой каждому типу человеческой деятельности соответствует пространство с выраженным характером.

Как я уже говорил, на данном этапе трудно сказать что-либо конкретное по поводу содержаний и форм, которые будут определять специфику современной архитектуры нового поколения. Нам придется довольствоваться выдвижением некоторых гипотез и указанием на тенденции, которые подкрепляют эти гипотезы. Мое предположение состояло в том, что каждое конкретное пространство способно вместить какое-то определенное (ограниченное) количество жизни. Нейтральная координатная сетка функционализма в каком-то смысле предлагает бесконечно широкие возможности, но потому-то это нейтральное пространство и застыло в вечном ожидании прихода в него подлинной жизни. «Открытый мир», который оно символизирует,- это одна из великих идей постсредневекового периода. Однако сегодня существует реальная опасность ложного истолкования открытости в качестве пустоты. Только соединяя координатную систему с теми конкретными разновидностями пространства, которые являются предметом изучения истории и теории архитектуры, можем мы надеяться со временем трансформировать «открытый мир» в открытую систему осмысленных мест. Очевидно, что архитекторы уже не раз ставили перед собой такую задачу. В своих поздних работах Корбюзье стремился создавать экспрессивные пространства, а «кластерные» структуры, получающие все большее распространение в современном градостроительстве, также явно демонстрируют желание преодолеть функционалистский дефицит средовых качеств.

Однако, чтобы двигаться вперед, нам необходимо усовершенствовать наш теоретический инструментарий. Сегодня мы владеем высокоразвитым логикоматематическим аппаратом, но едва ли понимаем, на службу каким факторам следует его направить. Бессмысленно заниматься анализом и упорядочиванием, если предмет этого упорядочивания иррелевантен. В моей книге «Интенции и архитектура» я сделал первую попытку выделить систему факторов, составляющих понятие «строительная задача».

В предложенной мной трактовке этого понятия подчеркивалось, что на место физической среды должна прийти «символическая среда», то есть пространственное окружение, состоящее из осмысленных форм. Будучи, по сути, художественной деятельностью, архитектура призвана соединять факторы самого различного типа в синтетические формальные единства.

В качестве синтезирующей активности архитектура должна адаптировать себя к форме жизни как таковой - во всей ее обширной целостности. Попытка сузить синтетическое призвание архитектуры, сведя проектирование к решению сугубо утилитарных задач, - это пока не более чем эпизод сравнительно недавней истории. Конечно, в эпоху всеобщего стремления к узкой специализации заниматься синтетической деятельностью далеко не просто. Но такие синтетические усилия принципиально важны для сохранения целостности культуры и ее развития.