На протяжении трех последних десятилетий значительная часть архитектурной полемики в Hopвегии концентрировалась вокруг понятия genius loci- «духа места». Норвежский архитектурный теоретик Кристиан Норберг-Шульц был одним из тех, кто в 1980-е годы выдвинул требование «эндемичности» (принадлежности конкретному месту) в качестве едва ли не самого важного из всех архитектурных принципов. Архитектуру стали определять как разновидность «искусства места». Однако в мире, где более миллиарда человек принадлежит к категории мигрантов или вовлечено в регулярные маятниковые перемещения через государственные границы, и где существенно большее число людей переселилось и переселяется на постоянное жительство в места, весьма удаленные от места своего рождения и воспитания,- в таком мире понятие «принадлежности к месту» становится фундаментально проблематичным. Какие последствия для идентичности места- и для строящейся в этом месте архитектуры - влечет за собой эта историческая ситуация?

Архитектура представляет собой дисциплину, в границах которой практика развивается независимо от теоретических инноваций. Несколько заостряя оценку, можно сказать, что все, сформулированное архитектурной дисциплиной за века ее существования, - это либо «проектные постулаты» (практические правила проектирования, зависящие от обстоятельств времени), либо продукты интерпретации и адаптации теорий, возникших в других областях знания. Эти скудные формулировки, как бы то ни было, представляют собой навигационные карты нашей дисциплины. Вопрос состоит в том, могут ли карты, составленные Норбергом-Шуль- цем, оказаться полезными для поиска оптимального маршрута сегодня.

В нижеследующем тексте я буду рассматривать этот вопрос скорее с практической, чем с теоретической точки зрения. Задачу концептуального обновления великих «Теорий места» пусть возьмет на себя кто-нибудь другой. Мой скромный вклад основан на выводах, почерпнутых из опыта работы далеко за пределами Норвегии, а также из опыта участия в проектах восстановления городов после войн и природных катастроф. Последний опыт особенно важен, поскольку в экстремальных ситуациях становятся прозрачными механизмы работы идеологий, в том числе архитектурных, которые в обычных условиях действуют в нас скрыто и бессознательно. В первую очередь это относится к представлению о том, что идентичность человека совершенно неотделима от - и формируется посредством - конкретных территории, языка и религии; и в особенности тогда, когда речь идет о так называемой «первобытной этничности». Трудно преодолеть впечатление, что выдвинутая Норбер- гом-Шульцем концепция «духа места» оказалась на опасно близком расстоянии от подобных «фундаменталистских» воззрений. В таком случае и само стремление к созданию «архитектурной идентичности» может на поверку оказаться коварной и дезориентирующей химерой. К примеру, для меня не существует никакого иного определения «норвежской» архитектуры, кроме «здания, построенные на территории Норвегии». К этому определению можно добавить и более сильную формулировку, которая, как правило, служит камнем преткновения для сторонников возвращения к истокам: «норвежскость» архитектуры, намой взгляд, совершенно не определяется тем, является ли норвежцем сам архитектор. Проводя параллель, можно сказать, что построенный Корбюзье Правительственный комплекс в Чандигархе со временем стал такой же органической частью индийского архитектурного наследия, какой является индийская архитектура эпохи Великих Моголов. Ведь последняя также, хотя и значительно раньше, была импортирована в Индию извне.