Гюнтер Фогт [Gunther Vogt] (p. 1957)-швейцарский ландшафтный архитектор.

Когда Ханс пригласил меня принять участие в Садовом марафоне, я сильно удивился. Потому что я-то как раз не мечтаю о садах. Мои мечты - о ландшафтах. Надеюсь, что здесь присутствуют и другие люди, которые не мечтают о садах. Должен сказать, что я перестал заниматься дизайном садов и парков два года назад. Слишком много времени уходит впустую, прежде чем ты выяснишь, что именно нужно заказчику. Создать красивый сад не так трудно, но спроектировать сад для конкретного человека гораздо сложнее. Это очень интимный процесс, и проходят годы, прежде чем ты выяснишь, что именно они хотят, что именно кроется за всеми клише.

Я покажу вам три проекта, чтобы объяснить, в чем заключается наш подход.

Я работал вместе с архитекторами и художниками. В Швейцарии я начал работать с архитекторами в 1980-х, и если вам знакома швейцарская архитектура, вы представляете, насколько она минималистична, фактически это всегда «коробки». И в 80-х архитекторы занервничали, когда поняли, что единственный выбор, который перед ними стоит, это сделать ли здание светло-серым или темно-серым. В 1990-х они открыли значение контекста, и мы, дизайнеры ландшафта, стали создавать для них контекст. Так что я сильно связан с этим швейцарским минимализмом.

Первый проект представляет двор в центре Цюриха 1. Это полуприватное, полупубличное пространство.

И как это почти всегда бывает в Швейцарии, поверхность залита бетоном, под которым находится подземный гараж, и уже поверх него мы укладываем слой почвы. Слой почвы совсем тонкий, 60 - 70 сантиметров, на таком слое можно высаживать только березы, любым другим деревьям требуется большая глубина. Как я уже сказал, я делаю не сады, а ландшафты, и по поводу этого проекта никто ни разу не сказал мне «я был в твоем саду» или «в парке», все говорят «я был в твоей березовой роще». Она совсем маленькая, но при этом густая. Идея была в том, что люди должны идти прямо сквозь эти деревья и чувствовать себя в лесу - несмотря на то, что кругом все в бетоне. Вторая же часть этого двора занята рестораном, где работает повар-испанец и где подают много рыбы и блюд с моллюсками. Меня всегда завораживали старые голландские натюрморты, где навалены горы всякой снеди-фруктов, овощей, моллюсков. Особенно мне нравится одна картина, где изображены разные моллюски, а также насекомые, которые скоро их разрушат-так вводится временной аспект. Тогда у людей не было документальных фильмов сэра Ричарда Аттенборо, которые показывали бы им дикую природу, и увидеть всяких необычных тварей они могли только на рынке, рядом с овощами и фруктами - а так они видели только горизонт, только поверхность моря.

И мне захотелось воссоздать подобную ситуацию в этом проекте. Вот здесь за столиками сидят люди и едят средиземноморскую еду: в этой части повсюду натюрморты. А стоит им повернуть голову, и они увидят лес, в котором натюрморты полностью отсутствуют. И разумеется, вокруг много серого швейцарского бетона.


Речь шла о музее в Брегенце. Я все не мог понять, почему Олафур хочет работать со мной. Я сказал: «Слушай, я не художник, а ландшафтный архитектор, и мне нравится, что между этими дисциплинами есть граница, я предпочитаю знать, где мои корни». Его первый аргумент был (и я должен сказать, что я близкий друг обоих - и Элиассона, и Петера Цумтора, который спроектировал это здание): «Мне так сложно с этим музеем, этот музей не создан для искусства. А ты много имел дел с архитекторами. Ты мне поможешь?» И тогда я сказал, что возьмусь за это. Олафур, разумеется, написал в каталоге о своих проблемах и о том, как я ему помог найти концепцию этой выставки. Тогда я его спросил: «Что же ты хочешь показать?» И он ответил: «Что-нибудь о природе, ландшафте, саде». Мы начали обсуждать, как это могло бы быть. Мы отталкивались от своего восприятия здания музея. Я сказал Олафуру: «Не пытайся бороться со зданием. У тебя нет никаких шансов в присутствии такой архитектуры. Поэтому не работай с пространством, в трех измерениях. Все должно быть плоским и связано с переживанием перемещения по плоскости». Чему я на самом деле научился у художников, так это коммуникации, в том числе с публикой. Вот открытка с приглашением посетить музей. Здание здесь показано в воде. Оно стоит на берегу Боденского озера, которое разлилось. Все нас спрашивали, почему мы показали это на приглашении - это ведь не природная катастрофа, это культурная катастрофа. Дождевая вода прибывает гораздо быстрее. Так что Олафур тут начал целую дискуссию.

На нижнем этаже он выстроил вдоль стены бревна. На них на всех росли грибы, то есть это это была своего рода теплица. Грибы каждый день воровали, и Олафур таким образом вступил во взаимодействие с публикой. Бревна стояли прямо напротив стойки продажи билетов, и все равно никак не удавалось обнаружить, кто каждый день срезает там грибы. Через неделю Олафур заявил в интервью, что эти грибы ядовиты, но это не помогло: очевидно, вор уже хорошо знал, что их можно есть. И это была отличная игра с публикой, совершенно новый способ использования музея.

Многие люди посещают музей регулярно, так что нам нужно было изменить их восприятие пространства. Выставка называлась «Опосредованное движение», и вот что мы предложили зрителям на втором этаже, после того как они поднялись по крутой узкой лестнице: плоская поверхность воды создавала ландшафт, в котором росло специально разведенное растение. И, конечно, настил, по которому это пространство можно было пересечь. Все совершенно плоское, у настила нет перил, и идущим по нему людям казалось, что вода достаточно глубокая. Все забывали о том, что они находятся на втором этаже и что здесь не может быть на самом деле глубоко. На следующем этаже мы работали с землей. С очень простыми вещами, с которыми каждый невольно себя соотносит. Земля была насыпана так, что к дальней стене зала уровень повышался на один метр. И самое поразительное, что люди снимали обувь и носки, чтобы пройтись по этой земле босиком. Представляете, очень элегантные дамы снимали свои туфли и шли босиком - такое никак не ожидаешь увидеть в музее! Должен сказать, что Цумтору это не очень понравилось. На последнем этаже все тоже было просто: мы установили там машину, которая напускала в помещение искусственный туман. Она включалась каждые полчаса, так что иногда зал был полон густого тумана, а иногда воздух был совершенно прозрачен. Настил в этом случае превратился в мостик с перилами, и когда туман был густым, можно было представить, что ты находишься на большой высоте.

Это все было о природных феноменах, вполне обычных, но людям очень нравилось видеть это в музее. В реальности им такие вещи не доставляют удовольствия, а вот в музее - да. Сначала я не поверил Олафуру, что можно музей превратить в парк, но в процессе работы я понял, что это значит. Олафуру действительно удалось трансформировать музей в ландшафт. Но это только художник может сделать.

И еще один проект, над которым мы работали вместе с художниками, с Олафуром Элиассоном, Дэном Грехемом и Лори Андерсон. Это знаменитый кампус «Новартис» в Базеле з, где собрана коллекция работ разных архитекторов - там представлены многие Притцкеровские лауреаты. Я расскажу только об одном аспекте, о большом паркинге у входа.


Наш офис часто отталкивается от научных моделей.

Мы очень много занимались исследованиями естественной истории Базеля, смотрели, что было на этом месте в ледниковый период, в разные геологические эпохи. Мы собрали огромный материал, а потом посмотрели, что все еще присутствует там на месте. Например, в Базеле, на реке Рейн можно найти самую разнообразную гальку, разных цветов и размеров. Это потому, что река протекает практически через всю Швейцарию, через многие геологические формации. Это стало отправной точкой нашего понимания ландшафта. Мы постарались понять, как этот ландшафт сформирован Рейном. И еще мы учитывали тот факт, что находимся очень близко к границам Франции и Г ер- мании. Так что формальный аспект прямо вытекал из этого анализа. Мы сделали множество реальных моделей. И потом, как всегда после подобной работы, мы отправились на площадку.

Мы построили там большие двухъярусные гаражи. Поверх геологической основы появилось огромное количество бетона. Поверхность гаражей совершенно плоская, но всем кажется, что она наклонена в сторону реки, потому что террасы с другой стороны поднимаются вверх.

То, что я показываю сейчас, - воспроизведение обнаруженной нами в местном ландшафте системы высохших русел рукавов реки. Мы старались приблизиться к реальности и воспроизвести речные террасы. Понадобилось серьезное исследование, чтобы понять, как можно все это построить. Следующая стадия - работа непосредственно на площадке, испытание способов создания искусственного рельефа. Нам же нужно было построить то же самое, что создавалось в течение последних 20, 30, а то и 50 тысяч лет по берегам Рейна. Мы воспроизвели природные процессы в спрессованном виде. Как я уже говорил по поводу березовой рощи во дворе гостиницы, мы сейчас способны создавать «мгновенную природу» 92 за очень короткое время.

Даже растения на самом деле не совсем то, чем они кажутся. Уже через год это выглидят так, что любой человек поверит, что это что-то древнее. Здесь вы можете видеть, чему я научился у художников. Я терпеть не могу объяснять людям, как все устроено, мне нравится, когда они сами приходят к каким-то выводам, пусть даже совершенно ошибочным. Но мне пришлось выступить с объяснением перед местными жителями, которые пользуются этим ландшафтом. Я читанл им лекцию, и на каждой фотографии было какое-то животное: кролик или коршун. В конце ко мне подошла одна дама и спросила: «А все эти животные-они настоящие?» «Что вы имеете в виду?»- поинтересовался я в ответ.

Кстати, этот проект было бы невозможно осуществить в странах Евросоюза, даже в Великобритании. Один представитель комиссии по зравоохранению и безопасности сказал мне, что такие обрывы (до 3,8 метров высотой) никто бы не разрешил сделать. Пологие поверхности покрыты газонной травой, а последние два метра перед обрывом трава более высокая, чтобы люди поняли, что туда не нужно ходить, и не падали с обрыва.

В Лондоне это было бы невозможно.