Брюно Латур (р. 1944) - французский социолог науки, антрополог, один из классиков акторно-сетевой теории (ANT) и ведущий теоретик в области «Исследований науки и технологии» (STS). С 2007 года является профессором и проректором по науке парижского Института политических наук (Sciences Ро Paris). Широкую известность Латуру принесла последовательно разрабатывавшаяся им «симметричная» методология общественных наук, преодолевающая традиционные оппозиции между субъектом и объектом, материальным и идеальным. Среди наиболее влиятельных книг Латура: «Жизнь лаборатории» (1979), «Пастеризация Франции» (1984), «Мы никогда не были современными» (1994), «Политика природы» (2004) и др.

Я родился слотердайкианцем.

Когда тридцать лет назад я готовил к публикации «Лабораторную жизнь», то-к вящему неудовольствию моих ученых информантов - включил в верстку иллюстрации: черно-белые фото- н графии установок для кондиционирования воздуха из Salk Institute, где я проводил свои полевые исследования. «Что общего это имеет с нашей наукой?» - вопрошали они. На что я мог ответить только: «Всё». Сам не ведая о том, я всегда был «сфе- рологом», как выяснилось двадцать лет спустя, когда я познакомился с работами Петера Слотердайка в другом, оснащенном кондиционером и расположенном по соседству месте: в его школе в Карлсруэ, находившейся буквально через двор от Центра искусств и медиа, где мне дважды посчастливилось выступить с выставочными инсталляциями, которые мы с Петером Вайбелем называем Gedanke Austellung, или «мысленными выставками» - художественным эквивалентом того, что в науке именуется «мысленным экспериментом».

Однако сегодня мы собрались ради другого мысленного эксперимента, а именно ради того, чтобы представить себе, как в условиях глобализации сделать мир обитаемым - или, с учетом важности современных метафор,-устойчивым, долговечным, позволяющим дышать, пригодным для жизни. Мы собрались также для того, чтобы представить себе идеальную программу, учебный план или школу для обучения проектировщиков, причем слово «проектирование» («дизайн») должно пониматься здесь в самом широком смысле, ибо, как мы знаем от Петера, Dasein ist design.

Мы с Петером, независимо друг от друга, предложили использовать два набора понятий, один из которых ведет к построению теории сфер, другой - теории сетей. И хочу сразу сказать, что я вынужден согласиться с упреком Петера в адрес сетей: то, что обычно называют «сетью», является «анемичным» соединением двух пересекающихся линий, еще менее достоверных, чем обширное глобальное «пространство не-пространства», которое сеть пытается собой заменить.

К счастью, мое собственное понятие сети, или скорее актор-сети, позаимствовано в большей степени у Лейбница и Дидро, чем у Интернета, поэтому можно сказать, что «сферы» Петера и мои «сети» - это два способа описания монад: если из лейбницевских монад исключить Бога, у них почти не остается другого выхода, кроме как стать, с одной стороны, сферами и, с другой стороны, сетями.

Я хотел бы протестировать два этих концепта и посмотреть, не приведут ли они нас к какому-то проверяемому выводу. Ведь мысленный эксперимент - это, безусловно, эффективный эксперимент, который, хотя и не осуществляется на практике, все же позволяет нам сделать выбор между различными аргументами.

Сферы и сети, возможно, имеют не так уж много общего, но и те и другие были разработаны для борьбы с одним общим врагом: древним, постоянно углубляющимся и заметным невооруженным глазом разделением между природой и обществом.

Слотердайк задает своему мэтру Хайдеггеру довольно-таки провокационный вопрос: «Когда вы говорите “Daseinзаброшено в мир, то куда оно заброшено? Какая там температура, какого цвета стены, какие выбраны изоляционные материалы, технологии утилизации мусора, сколько стоит кондиционирование воздуха и так далее?» И сразу же глубокая философская онтология «Бытия как Бытия» делает неожиданный поворот: мы вдруг понимаем, что «главный вопрос» Бытия ранее рассматривался слишком поверхностно: хайдеггеровский Dasein не носит одежды, не имеет постоянного места жительства, биологии, гормонов, окружающей его атмосферы. Dasein не лечится, не располагает жизнеспособной транспортной системой даже для того, чтобы попасть в свой Hutteз в Черном лесу.

Когда начинаешь задавать такие нахальные вопросы, соответствующие связи между глубиной и поверхностностью неожиданно меняются на противоположные: нет ни малейшей возможности понять Бытие в отрыве от огромного числа, на первый взгляд, ничтожных и поверхностных маленьких «бытий», которые помогают ему быть каждое следующее мгновение, то есть в отрыве от того, что Петер называет life supports- Так, философский поиск «Бытия как такового» разом оказывается устаревшей научно-исследовательской программой. Как предусмотрительно заметил еще сто лет назад социолог и психолог Габриэль Тард5, философы выбрали для себя не тот глагол: слово «быть» не привело их дальше мелодраматической и парализующей оппозиции сущности и ничто. Им следовало выбрать глагол «иметь», потому что тогда, как говорил Тард, никто не смог бы разорвать двусторонние связи между «имеющим» и «имеемым». (Хотя едва ли мог вызвать сочувствие у публики Гамлет, восклицающий: «Иметь иль не иметь - вот в чем вопрос».)

Такой же переворот отношения между глубиной и поверхностностью был достигнут, когда исследования науки 6 привязали научную практику - до тех пор трактуемую как невероятные и загадочные достижения бестелесных не=видимых мозгов в условной Теория вакуумной колбе - к более крупным, более заметным, «Исследования науки» или «Исследования науки и технологии» (STS, Science and Technology Studies) - направление, выросшее из социологии научного знания (SSK) в 1970-1980-х годах. Отталкиваясь от положений социального конструктивизма о социальном производстве научного знания, STS-исследователи довольно быстро перешли к тезису об «укорененности» знания в материальных обстоятельствах его производства.

Так начался «поворот к материальному» в социологии. Классической работой этого направления считается работа Латура и Уолгара «Жизнь лаборатории» (1979).

«Материальное расширение» («материальное растяжение») - термин Латура, близкий к понятию «экспликации» у П. Слотердайка. Материальное расширение сети предполагает включение в нее новых участников-актантов.

более дорогостоящим, более локализованным и гораздо более реалистичным колбам, а именно: к лабораториям или, скорее, к сетям связанных между собой лабораторий. Многие испытали легкий шок, обнаружив, что наука, которой до тех пор было предоставлено свободно резвиться на широких просторах времени и пространства, ничего особенно не платя и даже не воплощаясь в каких-то конкретных людях, оказалась вдруг ограниченной и заключенной в рамки миниатюрных, хрупких и дорогостоящих сетевых практик и не может с ними порвать, не заплатив полную стоимость своего материального расширения. Но как только этот первый шок прошел, стало ясно, что наука нашла для себя гораздо более безопасную и твердую почву.

Научная объективность также открыла для себя свои life supports: она была ре-им- плантирована в достоверные экосистемы. Условия истинности, которые эпистемологи тщетно искали внутри логики, в конечном итоге обрели постоянную прописку на строго специализированных фабриках истины.

Теперь я прошу вас рассмотреть два перечисленных теоретических хода одновременно, потому что, рассмотренные по отдельности, они дают худший из возможных результатов. Если вы решили, что Слотердайк в своем переосмыслении Dasein (воссоединяя беспомощного человека с его life supports) просто отбрасывает Хайдеггера и философию вообще - это значит, что вы перепутали подключение систем жизнеобеспечения с вторжением «природы». В вашем представлении Слотердайк как бы говорит:

Противоположные стратегии - натурализации и социализации - способны гипнотизировать сознание только потому, что они всегда рассматривались по отдельности. Но как только вы объедините эти два подхода, вы поймете, что природа и общество - это идеальная пара партнеров, противопоставление которых просто смехотворно. И то, что мы с Петером намеревались сделать, каждый по-своему, это согнать обоих с их ложа, а затем осуществить нечто, одинаково чуждое как натурализации,так и социализации - или, еще хуже, «социальному конструктивизму». Сферы и сети позволяют, на наш взгляд, освободить множество маленьких «бытий», из которых состоит система жизнеобеспечения, от поверхностного лоска, которым их наделила философия естественных наук: релокализация и «реинкарнация» науки позволяют нам, так сказать, очистить от эпистемологического яда сладкий мед научной объективности.

Вы можете забросить Dasein в мир путем перераспределения его свойств (слово, между прочим, легче связываемое с глаголом «иметь», чем с глаголом «быть») только тогда, когда мир, в который оно забрасывается, уже не является миром «природы». А единственный путь для мира стать реальным, объективным и материальным, перестав быть «природным», лежит через перераспределение и релокализацию науки. Альтер-глобалисты и антиглобалисты правы, когда они скандируют: «Другой мир возможен!» Но эта возможность существует только при условии, что мы не будем и дальше довольствоваться скудным боевым пайком, состоящим из природы и общества.

Когда мы сегодня размышляем о том, как сделать глобальный мир пригодным для жизни - вопрос особенно важный для архитекторов и дизайнеров,-мы имеем в виду пригодным для жизни миллиардов людей и триллионов других созданий, которые больше уже не формируют ни «природу», ни, разумеется, «общество», а скорее образуют, если использовать мой термин, некий возможный коллектив (в отличие от бинарной оппозиции «природа/общество», «коллектив» еще не собран, и никто заранее не имеет понятия о том, из чего он будет состоять, как будет собираться, и даже о том, будет ли он собран в единое целое). Но как вообще могло случиться, что мир стал непригодным для обитания? Или,точнее, что послужило причиной такого положения, при котором вопрос о его пригодности для жизни никогда не рассматривался как единственный, действительно достойный пристального внимания?

Я все больше убеждаюсь в том, что ответ заключается в одной короткой формуле: дефицит пространства. Это может прозвучать парадоксально, но все наше предприятие по теоретической проработке сфер и сетей, - которое, на поверхностный взгляд, выглядит как редукция, как сведение всего к крошечным локальным сценам, - на самом деле состоит в поиске пространства, неизмеримо более комфортного и пригодного для жизни пространства. Когда мы говорим о глобальном, о глобализации, нам всегда свойственно преувеличивать степень доступности для нас этой глобальной сферы, а в результате мы способны лишь очертить рукой в воздухе шар размером с небольшую тыкву. Версия Слотердайка еще радикальнее, чем мой пример с тыквой: глобальное недоступно для нас по той простой причине, что мы всегда перемещаемся из одного места в другое сквозь узкие коридоры, никогда не оказываясь в полном смысле снаружи: о том, что вы погибнете, оказавшись снаружи, можно говорить так же уверенно, кинуть космическую станцию Тинтина». без скафандра. Разговоры о глобальном - это, в лучшем случае, крошечные темы, поднимаемые в хорошо отапливаемых гостиничных номерах в Давосе.

Великий парадокс, связанный с нашими двумя предприятиями, заключается в том, что сферы и сети - это способы, во-первых, локализовать глобальное, а во-вторых, обеспечить более обширное пространство, чем воображаемое «снаружи», предложенное мифологией «природы и общества».

Антрополог Модерна (вроде меня) не перестает поражаться тому, насколько невероятными, неудобными и тесными были места, придуманные архитекто- рами-модернистами,- и я говорю здесь не только о выпускниках архитектурных школ, но и о таких людях, как Джон Локк, Иммануил Кант и Мартин Хайдеггер. По меньшей мере странно, что такое множество левых интеллектуалов,- по крайней мере в Европе,-оплакивает нашу эпоху как время, когда отверженные мира сего уже не желают никакой утопии. Для меня вся история Нового времени только и делает, что предлагает самую что ни на есть радикальную утопию - в этимологическом смысле: Новое время не имеет места, не имеет топоса, не имеет локуса, где оно могло бы постоять или присесть. Взгляд из ниоткуда, так распространенный в старом научном воображении, также означает, что для тех, кто его придерживается, нет места, где они могли бы реалистично пребывать. Смогли бы вы прожить хотя бы минуту в качестве мозга в колбе, будучи отделенными от «реальности» огромной пропастью?

Растяжимость - в акторно-сетевой теории: свойство сети расширяться, включая в существующую сеть отношений новые «действующие лица» (актанты), в число которых могут входить и материальные объекты (non-humans).

Пожалуй, мыслители ни в чем так решительно не расходятся во мнениях, как в своей позиции по отношению к пространству: Является ли пространство тем, внутри чего пребывают объекты и субъекты? Или же пространство - это одна из связей, соединяющих объекты и субъекты друг с другом? В первой традиции: если вы очистите пространство от всех сущностей, то кое-что останется, а именно само пространство. Во второй: так как сущности в своем становлении порождают свое пространство (или, точнее, свои пространства), то, если изъять эти сущности, не останется ничего, и в особенности пространства. Расскажи мне о своей позиции по отношению к пространству, и я скажу, кто ты: я подозреваю, что разделение по этому признаку одинаково распространяется и на философов, и на архитекторов, и на искусствоведов, и т.д.

Что касается нас с Петером, то, надеюсь, вполне очевидно, что мы принадлежим к одному лагерю: сферы и сети были разработаны для того, чтобы «впитать» res extensa, вернуть ее конкретным местам, профессиям, инструментам и медиумам, а также дать ей возможность снова начать циркулировать, при этом не теряя того, что в промышленности называется «отслеживаемостью». Слотердайк даже посвятил целый том своей трилогии «Сферы» рематериализации и релокализации Глобального, так что, благодаря его тщательной реконструкции, даже знаменитый «взгляд из ниоткуда» обрел свое место, свою особую архитектуру - Куполы и Залы, фрески, особое освещение, особое положение. История мысли теперь становится частью истории искусства, архитектуры, дизайна, интеллектуальных технологий - короче говоря, разделом сферологии. Глобальное - это часть локальных историй.

Столь важный поворот в истории рациональности нельзя оставить без внимания: если в более ранние периоды пришествие Разума основывалось на нелокализован- ной, не имеющей места, нематериальной утопии о сознании и материи, то сегодня есть возможность рассеять эти фантомы и наблюдать за тем, как они движутся внутри конкретных сфер и сетей. В любом случае сегодня мы можем позволить себе чуть большую реалистичность в понимании того, что значить быть заброшенным в мир и привязанным к объектам. «Сон Разума» может порождать не только чудовищ, но и сладкие грезы: разуму потребовалось время, чтобы окончательно очнуться и от этих грез.

Я понимаю, что, на первый взгляд, в моих словах обнаруживается странное противоречие: как можем мы утверждать, что сферы и сети обеспечивают больше пространства, когда они первым делом сжимают все, что раньше было снаружи и не имело четкого места, и заключают все это в точно очерченные рамки? Разумеется, критический эффект здесь наиболее заметен: Глобальное препровождено назад в те места, где его создавали; законы природы возвратились в те «квази-апартаменты», где за них голосовали, и им больше не позволено выскакивать наружу-в некое гипотетическое «пространство без помещения». Но как мы можем претендовать на то, что это предприятие по сжиманию, в конце концов, предоставляет больше пространства для более комфортно обитаемого мира, и что оно - не просто критический ход, не просто жест отрицания, призванный всего лишь нанести удар по высокомерию одновременно и материалистов, и спиритуалистов?

Латур различает non-humans (материальные объекты, сосуществующие с людьми и позволяющие людям обрести и сохранить свою человеческую природу) и in-human (де-материализован- ное и «бездомное» состояние, в которое философия модернизма ввергает современного человека).

Хорошо. Чтобы понять, почему это не противоречие и не парадокс, и даже не критический ход, давайте рассмотрим альтернативный вариант: огромное «снаружи», которое настолько не имеет места, что становится совершенно недостоверным, и обитателю которого предлагается жесткий выбор между двумя формами не-человечности (in-humanity) is; формой натурализации (человек, собранный из идеалистических битов, которые выделены из всех научных дисциплин, прикидывающихся материалистическими) или формой социализации (человек, лишенный life supports и кондиционирования воздуха, которые позволяют ему выжить).

Подлинный выбор осуществляется не между природой и обществом - двумя способами быть не-человеком. Действительный выбор происходит между двумя радикально различными распределениями пространственных состояний: одним, в котором существуют огромное «снаружи» и бесконечное пространство, но в котором каждый организм страдает от тесноты и невозможности распространить свои жизненные формы; и другим, в котором существуют только крохотные «внутри» - сети и сферы, - но в котором полностью созданы и оплачены искусственные условия для размещения форм жизни.

Есть ли тут какая-то разница? Ну разумеется! Понимаете ли вы, что организмы, пользуясь выражением Уайтхеда, все еще остаются бездомными в удушливых объятиях модернизма? Что мы до сих пор не способны дать определение орудия, техники и технологии, не скатываясь при этом либо к погоне за модой, либо к ностальгии? Что до сих пор не разработано пространство, в котором могли бы обрести осмысленность миллиарды перемещений, определяющих «глобальный» мир, который на поверку оказывается не таким уж глобальным? Что, как стало отчетливо видно прошлой осенью, у нас после двух столетий развития экономической науки до сих пор нет хотя бы отдаленно реалистичной картины того, что представляет собой экономика, научного «портрета» таких простых феноменов, как уверенность, доверие и вера? Что мы не в силах придумать лучшего места для богов, кроме как отправить их в выгребную яму разума? Что психология все еще остается бродягой в поисках убедительной крыши над головой?

Игра слов: real estate - недвижимость (англ.)] realist estate можно перевести как «реалистическое владение».

Каждую зиму во Франции мы сталкиваемся с одним и тем же crise du logement, то есть с жилищным кризисом. Подлинный же «жилищный кризис» - поистине гигантского масштаба - заключается в том, что пока мы так и не смогли обеспечить пристанищем человека эпохи Модернизма. Конечно,

Модернизм и сам не имеет дома, заставляя своих жильцов мечтать о месте для жилья, которое, если можно так выразиться, непригодно для обитания самого строительства. То, что нам нужно, - это больше пространства для нового типа недвижимости или realist estate. (Как ни странно, несмотря на огромный список работ, посвященных архитектуре Модернизма, связи между Модернизмом и архитектурой пока еще даже не были намечены - и, возможно, именно по этой причине, такое множество интеллектуальных проектов, после непродолжительного отклонения в сторону кафедр романских языков в 80-е годы, с недавних пор устремилось из опустевших философских отделений в архитектурные и дизайнерские школы.)

Хотим мы того или нет, но предложенный мной мысленный эксперимент нам придется завершить в самое ближайшее время, поскольку запас «внешнего» в сегодняшнем мире стремительно подходит к концу. Это не совпадение, что сферы и сети предлагаются в качестве альтернативы тупиковому противопоставлению «природа-общество» в тот самый момент, когда экологический кризис начал ставить под сомнение само понятие «внешнего». Как теперь хорошо известно, тема «окружающей среды» стала захватывать общественное сознание именно тогда, когда стало ясно, что человек больше не может в своих действиях рассчитывать на бесконечную выносливость внешней среды: резервы внешней среды исчерпаны настолько, что никакие нежелательные последствия наших коллективных действий уже невозможно «выбросить» туда с глаз долой. Никакого «снаружи» нет в буквальном смысле слова: у нас больше нет dechargeis, куда мы могли бы сплавлять тельности. Выше, в более философском ключе, я уже говорил о том, что проблема заключается в «нехватке пространства». Так вот, сегодня эта проблема приобретает более радикальное,практическое, буквальное и первостепенное значение: «внешнего» больше не осталось. Слотердайк, как всегда остроумно, поднимает эту тему, когда говорит, что Земля все-таки оказалась круглой: конечно же, мы знали об этом и раньше, и все же наше понимание округлости Земли было теоретическим, географическим, в лучшем случае эстетическим. Сегодня же это утверждение приобретает новый смысл, потому что последствия наших действий совершают круг по голубой планете, а затем возвращаются к нам и начинают нас преследовать: возвращаются не только каравеллы Магеллана, но и наш мусор, наши токсичные отходы и наши «токсичные кредиты», совершившие то или иное число оборотов. Теперь мы это чувствуем и страдаем от этого: Земля - круглая, и это уже навсегда. То, что церковь так и не смогла до конца внушить нам, а именно понимание того, что наши грехи никуда не исчезают, приобрело теперь новый смысл: нам некуда деваться от последствий наших собственных поступков. И от этого становится жарко как в аду!

Исчезновение понятия «внешнего» - это определяющая черта нашей эпохи.

Мы пытаемся сосредоточить миллиардные толпы людей с триллионами их аффи- лиатов в тесных локусах, но пространства все равно не остается. Хотя более серьезной проблемой, чем нехватка пространства, является нехватка места-для помещения и размещения.

Все происходит так, как если бы экологический кризис захватил Новое время врасплох: схема «природа-и-общество» не имеет ни малейшего шанса справиться с толпой организмов, требующих места для поддержания своих жизненных форм. Модернизм поднаторел в свержении, в скитаниях по различным утопиям, в уничтожении сущностей, в использовании пылесоса, в отбрасывании прошлого с претензией на выход во «внешнее»; но если вы попросите его поместить, заместить, поддержать, сопроводить, выкормить, позаботиться, защитить, сохранить, обустроить - короче, поселить и разместить, - ни один из рефлексов Модернизма, известных нам из его истории, не принесет особой пользы.

Хуже того, Модернизм вызвал побочный эффект, еще более опасный на данном этапе: а именно ответную реакцию, которая заключается в отождествлении стремления к месту и обитанию с прошлым, непорочностью, природностью и незапятнанностью. Получается, что в тот самый момент, когда крайне высока потребность в теории искусственного строительства, - в теории содержания и развития тщательно спроектированного пространства, - нас отбрасывают назад к очередной утопии, на этот раз реакционной: к мифическому прошлому, в котором природа и общество счастливо жили вместе («в равновесии», как они говорят, в «маленьких дружных общинах», без всякой нужды в каком-либо проектировании). Еще хуже: Модернизм настолько охмурил самых яростных защитников экологии (тех, кто, как кажется, должен быть сильнее других заинтересован в переосмыслении таких понятий, как «размещение» и «место»), что они предлагают снова использовать схему «природа и общество», но только на этот раз для спасения «природы»,-обещая нам будущее, в котором мы сможем стать еще «более природными»! А значит, если вы следили за моей мыслью, еще менее людьми, еще менее реалистами, еще большими идеалистами, еще большими утопистами. Я обеими руками за переработку отходов, но если есть что-то, что не следует делать предметом «вторичного использования», то это именно понятие «природы»!

Не так просто осознать, что проблема природы связана с понятием пространства, и что возникает она в результате путаницы - воплощенной в понятии res extensa - между нашим способом познания вещей, и тем, как они существуют сами по себе. Сферы и сети предлагают два достаточно радикальных способа обезвреживания понятия res extensa: сферы - за счет того, что в них локализуется Umwel№, который может служить колыбелью для вещей-в-себе; сети - за счет того, что они позволяют нам уважать научную объективность без необходимости обзаводиться эпистемологическим багажом, который тянул бы нас вниз. Впервые с момента «бифуркации природы» (этот термин был предложен Уайтхедом для обозначения принятого в XVII веке странного разделения качеств на первичные и вторичные), мы можем обрести способ забросить Dasein в мир, не искажая ни Dasein, ни тот мир, в который он будет заброшен.