В конце 1960-х мы с Бобом играли в такую игру: «Я могу оценить что-то, что еще хуже того, что нравится тебе». Мои друзья из Архитектурной ассоциации называли объекты своей любви-ненависти «готическими», имея в виду, что они могут быть настолько плохи, что оказываются уже хорошими. Мы говорили, что наши «фавориты» обладают terribilita, они нечистые, маньеристские или переходные. Гленн Адамсон описывает объекты ПМ-дизайна как «вещи, в отношении которых невозможно принять решение», их трудно оценить, потому что они одновременно «авангардные и китчевые, ручной работы и искусственные, забавные и враждебные, полностью погруженные в манипулятивную сферу потребления, но также чуждые и инородные»4. Подождать с суждением, чтобы потом вынести более точное и чуткое - это очень характерно

для 1960-х. Мы применили новые глубины в тему плоскости». И он добавляет, что этот парадокс относится также к «вырезанным картинкам из мультфильмов и дешевым орнаментам» нашей архитектуры. Но ничто из этого не делалось просто для забавы. Хотя мы считали, что плоско - это хорошо, и что Уродство и Банальность - как правило, именно то, к чему стоит стремиться, и что Декорированный Сарай является парадигмой для большей части (но не всех) зданий нашего времени - однако же всем этим заклинаниям сопутствовали высокие устремления. Мы пользовались своими «худшими вещами» не только для того, чтобы открыть себе глаза и отточить суждения, но также и для того, чтобы сохранить честность наших целей, контролировать расходы, не терять скептицизма, избегать опасности ложной невинности и сдерживать свою гордыню.

В конечном итоге мы функционалисты в традиции Neue Sachlichkeit. По моральным, а также эстетическим причинам мы следуем «новой объективности» Питера Смитсона, веря, как и ранние модернисты, в то, что ключ к новой эстетике кроется в целенаправленном поиске формы в функции - даже если этот поиск приводит, на взгляд наших непривычных глаз, к внешне уродливой архитектуре.

Ле Корбюзье находил красивыми здания заводов и ругал «глаза, не способные видеть». Луис Кан говорил об уродливом, но функциональном, что «вы его ненавидите, и ненавидите, и ненавидите до тех пор, пока оно не начнет вам нравиться, потому что так оно и будет». И хотя мы считаем функционализм главным достижением современной архитектуры, мы критикуем 177 ту наивность, с которой архитекторы с ним обращаются. Сегодня мы должны расширить понятие функционализма, включив в него как пульсирующий контекст наших проектов, так и силы природы и общества, внутри которых мы проектируем. Наш творческий процесс должен выйти за рамки архитектуры и дизайна - в город. Объектами, которые мы можем охватить, являются Рим, Лас-Вегас, Лаос, Токио и Шанхай; «Город тысячи дизайнеров» Дэвида Крейна, где можно найти ремесленников и производителей массовой продукции, с которыми мы работаем бок о бок. Нам нужно внимательно и объективно изучать тех, кто потенциально может разрушить наш замысел, и научиться, как живописцы-акционисты, опережать их удары и извлекать красоту из их жестких требований - потому что в большинстве случаев мы не можем их прогнать. Но, конечно, это не так-то простой.

Таков был наш вариант ПМ. А затем появился ПоМо.