Питер Карл [Peter Carl] - доцент архитектурного факультета Кембриджского университета, директор по исследованиям Колледжа Гонвелл-энд-Киз Кембриджского университета, Великобритания. Многие годы сотрудничал со Школой Архитектурной ассоциации в Лондоне. Недавно завершил в соавторстве с Фредериком Филлипсоном [Frederick Phillipson] книгу под названием «Городской метаболизм и глубокая подоснова» {Urban Metabolism and the Deep Background, готовится к печати).

У архитекторов словосочетание «общее основание» ассоциируется прежде всего с землей, на которой они размечают планы своих построек. Однако этому термину соответствует и чисто этическое понятие; он также обозначает то, что город обязан предоставить своим жителям,- а именно глубину, которая способна достойно вместить широкое разнообразие людей и их индивидуальных историй. Слово «основание» в этом варианте прочтения становится метафорой условия, при котором свобода является осмысленной.

В данном эссе я попытаюсь определить это «общее основание» с помощью трех тем или принципов: город (в его пост- символическом варианте, порожденном секулярной культурой); горизонты включенности (термин, который я использую вместо традиционной категории «пространство»); и практика (наши действия и размышления). Практика-это последовательность выборов, основанных на разумных суждениях. Условия, делающие возможными такие суждения, в совокупности образуют «горизонты включенности», конкретным выражением которых является архитектура и ее место внутри городской топографии. Городская топография и архитектура создают горизонты для практики. В конкретности практики актуализируется извечное взаимное соответствие между конечными (свободными) личностями и фундаментальными условиями существования. Город-это канва для этической интерпретации естественных условий,то есть условий,которые являются наиболее общими для всех.

Город

Города всегда зависели от естественных условий. Доиндустриальные города были наиболее очевидным и наиболее материальным образом связаны со своим непосредственным природным окружением, придает определенное на- nemp 1997 с 71 ё правление природе i, более справедлива, чем распространенная привычка противопоставлять «природу» «городу» и «культуре».

Для нас стали привычными виды с самолета и спутниковые фотографии, однако никто не обитает одновременно во всем городе, как это предполагается отвлеченным обобщающим термином «пространство». Скорее мы обитаем внутри последовательностей и связок совершенно конкретных сцен, средовых конструкций. В любом зрелом городе - то есть в городе, где разделение на кварталы и районы воплощает собой достаточно ясно читаемую систему статусных различий между общественными институциями, зонами торговли и трущобами, как это имеет место, к примеру, в Дели, Милане и Лондоне,- эти связки и последовательности будут встроены в мозаику кварталов и районов, каждому из которых присущ особенный характер или свое «направление». Один из смыслов «глубины» в применении к городу - это его способность вмещать в себя все эти разнообразные районы. В более интимном масштабе «глубина» означает способность какого-то квартала или улицы генерировать продуктивное сосуществование формальной и неформальной жизни (и здесь имеется в виду нечто большее, чем то, что принято обозначать расхожим «смешанное использование»), говоря, городская топография тура действуют в различных регистрах; порядок города должен быть достаточно жестким, чтобы «поддерживать» плохую архитектуру.


Вопреки распространенной привычке анализировать городскую жизнь в терминах «приватного» и «публичного», город практически полностью состоит из различных градаций публичности (единственное в строгом смысле «приватное» пространство-это, пожалуй, домашний туалет). Но первостепенный по важности вопрос заключается в том, является ли эта «публичная» жизнь в той же мере и «гражданской» жизнью. Житель города всегда взаимодействует с каким-то конкретным набором обстоятельств в определенных средовых условиях - часто в повторяющемся, циклическом режиме, день за днем. Повседневные поступки, решения, просчеты, сплетни - взаимодействия с людьми и вещами - все это представляет собой необходимую основу для проникновения в смысл «города» как целогоз. В то же время принципиально важно проводить различие между «общим»

Существуют разные типы этих метаморфоз. Внутри долговременных трансформаций «гнездятся» менее продолжительные циклы. Говоря конкретнее, целые районы и регионы могут радикально меняться (парижский Маре, нью-йоркский Файв- Поинтс, стамбульский квартал Галата), подчиняясь приливам и отливам населения; квартал меняется очень редко, здание - приблизительно каждые 50-100 лет, интерьеры и вывески - в течение 5-25 лет, кроме того есть сезонные, недельные и суточные циклы изменений/обновлений. Неспособность современных построек-таких как Кэнэри-Уорф, Форум- де-Аль, бо’льшая часть современного жилья - гибко адаптироваться к изменениям (в сравнении, например, с лондонскими таунхаусами) приводит к тому, что вместо коротких циклов приспособления/реновации нам приходится иметь дело с длинными и дорогостоящими циклами полной замены и полного забвения.

В современной жизни мы сталкиваемся с иной мозаикой: практики и верования тысячелетнего возраста непосредственно соседствуют с жестким материализмом, новыми культами, догматическим фундаментализмом, гуманизмом и т.д. климата, (т. е. городом как «пространством», «системой», «городским ландшафтом» или «городской тканью») и «универсальным» (городом как символом типа Небесного Иерусалима или Гоморры). Интенсивная полнота чьего- либо конкретного города, в противоположность его экстенсивному целому (карте или виду с самолета) ведет себя как символ: это вместилище постоянных метаморфоз и реинтерпретаций.

«Лахор» и «Лос-Анджелес» - это, конечно, не те символы, какими были «Небесный Иерусалим» или платоновский «небесный образец» города. Но эти зрелые города дают хороший материал для изучения типов общности, характерных для постсимволиче- ской культуры 6. Невзирая на стереотипы и несмотря на банальное однообразие городских окраин по всему миру, одного только названия города достаточно для того, чтобы определенным образом сориентировать множество различных форм включенности - таких как конфликты, переговоры, приспособления и различные виды кооперации - то есть по сути всех форм, которые данный город поддерживает. Это общее направление может оставаться для кого-то неясным, однако пришелец извне всегда будет стараться как-то приспособиться к сочетанию языков, запахов, видов пищи, шумов, обычаев, стилей, украшений, предрассудков, предпочтений, убеждений, материалов и топографий - одним словом, ко всем элементам местной культуры, которая в действительности очень богата, глубока, и которая имеет свои тонкие отличия в каждом районе. Здесь мы имеем дело с этосом, который скорее селективен, чем дан априори,-то есть с погружением в первую очередь в конкретные сюжеты и конкретных людей, а уже в более отдаленной перспективе - в «Лахор» или «Лос-Анджелес». И эта погруженность в некое в конечном счете, анонимное целое или солидарность с этим целым всегда была главной чертой гражданского общежития, начиная с самых архаичных времен.

Такая общая направленность сохраняется, невзирая на все попытки планировщиков, экономистов и социологов представить город как простой «агрегат», состоящий из отдельных индивидуальностей типологий, экономик и т.д.,-и множество других подобных редуктивных обобщений. Данный редуктивный подход подразумевает, что единственный способ достичь понимания коллективной жизни состоит в описании ее при помощи таких инструментов как статистические сводки, выявление количественных трендов и сетевых структур. В таком представлении личности становятся «субъектами» или «агентами», встроенными в коллективную идентичность, которая уплощается до абстрактной всеобщности (соответствующей понятию «пространства»). Этот подход доказал свою полезность в решении проблем маркетинга и брендинга, организации почтовых сервисов, проектировании транспортных сетей и т. п., однако он полностью исключает способность «общественного» быть в то же время и «гражданским».

Можно сказать вместе с Ремом Колхаасом, но ведь никто не делает этого применительно к кон тексту вообще - объектом такого пренебрежения всегда является какой-то конкретный,локальный контекст. С другой стороны, в нарушении правил и волюнтаристском переосмыслении контекста всегда раскрывается нечто большее, чем в попытках его имитировать, неизбежно приводящих к возникновению «эрзаца». Силовое вторжение, как и любая форма взаимодействия с кем- либо или чем-либо, всегда представляет собой некий специфический диалог. Диалог неизбежен, вопрос стоит лишь о мере качества и глубины этого диалога... а все это, в свою очередь, может иметь место лишь при условии глубинного понимания своего собеседника.

Горизонты включенности

Говорить об «общем основании различия» или о «глубине» - значит идти наперекор превалирующему влечению к понятиям, которые «сплющивают» наше существование (таким как «пространство», «система», «информация»), чтобы заставить его казаться более подвластным манипуляции,проектированию, вычислению, прогнозированию, управлению и контролю. Однако по отношению к Бытию мы всегда находимся «внутри»: никто не в состоянии полностью выйти наружу, полностью объективировать урбанистический или архитектурный порядок. И общность рождается не из условного представления города как тотальности - как единой субстанции, которая затем делится на соответствующие части, - а из континуума различных ситуаций.

Метафоры «фундаментальности» (или «глубины») более характерны для культур, предшествовавших европейскому Просвещению. Однако их применение в данном случае не является призывом к «историцистскому восстановлению» этих культур или тем более призывом вернуться к ним.

Как справедливо заметил Гадамер, радикальный скептицизм Декарта и Ницше разорвал линию традиции, сделав наше собственное прошлое чужими Использование здесь этих метафор вытекает из требования верности самому исследуемому предмету: для понимания «гражданской включенности» необходимо воображение иного типа, чем то, которое оперирует понятием «общественного агрегата» - или «рынка» э,- состоящего из субъектов или агентов. Термины «субъект» и «агент» принимают во внимание существование индивидуальной свободы; но они не в состоянии тематизировать ни «свободу-по- отношению-к-чему-то» (ведь то, что нас интересует, - это не радикальная свобода как полное отчуждение), ни различие между, с одной стороны, «свободой-от-чего-то» (освобождением - исходно от подавления, а потенциально - от человеческой конечности) и, с другой стороны,«свободой-для» (включенностью как «включенностью-во-что-то»)10. Это «что-то» во всех этих выражениях есть предметность, прямо соответствующая упомянутому выше гражданскому контексту. И хотя все формы включенности являются локальными и конкретными (конкретные люди, обстоятельства, сюжеты и темы в конкретной истории), они в совокупности составляют не просто беспорядочное множество в чем-то сходных «обменов». Непрерывность и связность этих форм как раз и проявляется в метафорах типа «общего основания» и «глубины», которые принадлежат к порядку этической, а не эпистемологической («знаниевой») объективности.

Еще одна слабость терминов «субъект» и «агент» состоит в том, что они основаны на скрытом перспективизме - как если бы включенность каждого в общее можно было свести к обладанию «мнением» или «точкой зрения». Сегодняшнее повсеместное увлечение темой «восприятия» является свидетельством вирулентности этого перспективизма с его очевидной зависимостью от картезианской эпистемологии. Имеем ли мы дело с людьми или с вещами - в любом случае мы должны обсуждать скорее не «восприятие с 119 чего-то», а «включенность во что-то» и. Другой человек или какая-то вещь «призывает» нас, и отсюда вытекает ситуация взаимодействия, которая может привести к пониманию или же к попаданию в тупик, к согласию или раздору, и т.д. Эта ситуация вращается вокруг темы или вопроса, «призвавшего» всех участников взаимодействия; при этом любая конкретная тема так или иначе встроена в традицию, в культурную историю, небезразличную для каждого из них. Начиная с Гуссерля, в феноменологии этот общий контекст понимается как «горизонт», то есть композиция внешних условий человеческой свободы, которая всегда носит темпоральный/исторический характер.


Это, конечно, не зрительноперспективный горизонт, использующийся в живописи, и не камера, в центре которой расположен наблюдатель. В центре этого горизонта располагается тема (илл. ЗА)!3.

Различие - вот то, что в действительности создает сообщества, и что категория «пространства» старательно затушевывает, представляя все в виде «форм», возникающих в бесконечной одновременности. Лондонский собор Св. Павла взаимодействует с церковью Св. Павла в Ковент-Гардене (илл. 2) посредством всего, что находится в промежутке между ними. Перводвигатель коммуникации - и наиболее живое воплощение «общего основания» - это проходы вдоль улиц, дворы, аллеи, с акцентами на вестибюлях и залах для приемов, коммерция с ее уличными вывесками (здесь даже отказ от вывески в пользу простого номерного знака несет определенное послание), оборудование для управления транспортом, водостоки. Мениски поношенных минералов, от асфальта до гранитных плит, изредка перемежающиеся декоративными посадками (или «зелеными насаждениями», как определяет их медицинский сленг архитектурных проектов), скрывают под собой инженерную инфраструктуру, археологию и геологию... а над всем этим-лестницы, ведущие в меблированные комнаты и пентхаусы, шпили и воздухозаборники вентиляционных систем. По мере движения от собора Св. Павла к церкви Св. Павла в Ковент-Гардене тектонический слой контор над первыми этажами начинает все чаще допускать в свою монолитную толщу жилые апартаменты. Внутри этого слоистого пирога, соединяющего память земли с неопределенными возможностями воздуха, вся богатая палитра типов подчиняется логике постепенного понижения рельефа в сторону Темзы и в то же время делает четко опознаваемыми особенности каждого места - его задворки, которые выгодно оттеняют парадный фасад, его уходящие вглубь лабиринты проходов и просторные лакуны (как правило, до- и послевоенного происхождения, соответственно), его аллюзии и истории, звуки и запахи, его святых и демонов, животных и призраков. Как и в случае с приснопамятным «человеком толпы», общность основания выявляется здесь через процесс согласования противоположностью души. На данную концептуальную трудность, впрочем, можно не обращать внимания, наслаждаясь тем, вокруг чего идет игра в [ассоциируемых с этим направлением] книгах Зебальда, Синклера, Беньямина («Улица с односторонним движением»), Бретона («Безумная любовь», «Надя»), Арагона («Парижский крестьянин»), Джойса («Улисс») и многих других.

Так называемая психогеография в действительности неразрывно связана с горизонтами включенности. Существует множество горизонтов, поскольку каждая из форм включенности выдвигает свой определенный набор притязаний, соответствующих той или иной теме. Абсолютный, единственный горизонт, подобно единству исторического времени, универсален; но наша активная включенность всегда направлена на конкретный, локальный круг людей и вещей как часть всеобщей истории.

Каждый из множества горизонтов напоминает хайдеггеровское понятие «просвета»: каждая конкретная форма включенности требует внимания К глубинным условиям ста и предполагаемой и параметрам конкретного горизонта.

Паточка, вслед за Гуссерлем, видит горизонт как нечто, наполненное потенциалом. Горизонт неисчерпаем, поскольку он несет в себе ресурсы конкретной культуры, но вдобавок он несет в себе и что-то «общее- для-всех». Подобно «типичному», «общее» колеблется между, с одной стороны, банальным, неинтересным и даже достойным презрения и, с другой стороны, наиболее фундаментальным и универсальным. И, как уже было сказано, здесь всегда стоит вопрос о выявлении «обще- го-для-всех» через различие, о поиске непрерывности - в противоположность механическому серийному тиражированию одного и того же.


По отношению к возможным формам включенности, предполагаемым той или иной темой, «земля-фюсис» есть то, в чем возникает единство исторического времени.

Практика

Практика-это гражданская жизнь, ради которой и существует демократический город. В феноменологии она определяется как «ситуация» предполагающая приверженность или солидарность по отношению к своим согражданам. Мы сохраняем верность пониманию практики, предложенному Аристотелем, для которого самым значимым видом практики была политика.

Существует два измерения практики - действие и размышление. Действие вращается вокруг выбора, основанного на суждении, и всегда привязано к конкретным и определенным актам выбора. Размышление, которое Аристотель обозначает словом «теория», по сути представляет собой этическую рефлексию о природе нашего понимания добра, божественного и «общего-для-всех».