Книга Пьера Витторио Аурели «Возможность абсолютной архитектуры», первую главу из которой мы публикуем ниже, была выпущена издательством MIT Press в 2011 году и за прошедший с тех пор недолгий срок успела привлечь к себе пристальное и благосклонное внимание по обе стороны Атлантики. Интерес этот был подготовлен вышедшим чуть ранее сочинением Аурели «Проект автономии»!, а также серией рафинированных концептуальных проектов и энергичных критических манифестов бюро Dogmas, основанного итальянским теоретиком на рубеже 2000-х годов в партнерстве с Мартино Таттарой. Хотя Аурели пользуется репутацией бунтаря-анахорета, его последняя книга по замыслу и исполнению предельно конструктивна: в целом ее можно охарактеризовать как попытку переосмыслить историю европейской архитектуры - от Ренессанса до наших дней - в качестве последовательного и связного процесса, восстановив тем самым концептуальное единство традиции, серьезно подорванное тремя десятилетиями постмодернистской дезориентации. Рассуждения и тезисы Аурели - это не апокалиптический сарказм Колхаса, имплицитно исключающий возможность появления в современном мире какого-либо общепрофессионального архитектурного credo, но предварительный очерк подчеркнуто позитивной, инклюзивной и в то же время твердой в своих ориентирах и принципах теоретической программы. Иными словами, Аурели - как будто предчувствуя выбор темы для прошлогодней Архитектурной биеннале в Венецииз- постарался предложить систему общих оснований и критериев разумной проектной деятельности, которая могла бы помочь архитектурному сообществу вновь нащупать, хотя бы интуитивно, магистральную линию исторического развития своей дисциплины, связывающую друг с другом все предшествующие эпизоды.

Что же это за общие основания? Учитывая вынужденную краткость этого вступления, попытаюсь резюмировать наиболее существенные, с моей точки зрения, аспекты теоретической концепции Аурели в виде небольшого набора пунктов, связывая их по ходу изложения с состоянием дел в российской архитектуре.

1. Последние полтора столетия архитектура борется за существование на фоне повсеместного триумфального утверждения культурно-экономического феномена, фундаментально инородного и даже враждебного по отношению к ней, - феномена ускоренной технологической урбанизации. Важным шагом Аурели является отчетливое признание необходимости рассматривать урбанизацию и современные практики городского менеджмента под эгидой выдвинутой Мишелем Фуко категории биополитики, которая позднее получила более тщательную «огранку» (особенно в юридическо-правовом плане) у итальянского философа Джорджо Агамбена. Общий сдвиг к системному включению категории биополитики в контекст архитектурной теории недавно был поддержан еще одним выдающимся современным теоретиком - Свеном-Олофом Валленстайном4. Стоит подчеркнуть, что теория биополитики как аналитический инструмент особенно важна в современной России, где административный класс давно и устойчиво мыслит обитаемую среду в терминах «инфраструктура + коробки» и где парадигма биополитики господствует в сфере управления настолько же прочно и безраздельно, насколько слабо осознается ее суть и историческая роль.

2. Уже в самом начале своей работы Аурели озвучивает основательно подзабытую истину: архитектурная форма есть репрезентация мира, картина универсума,-и, как следует из его рассуждений, именно в способности к созданию таких максимально осмысленных форм состоит тысячелетняя тайна архитектурной профессии. Далее, со ссылкой на швейцарского философа Жанну Эрш, Аурели приходит к положению, которого одного было бы достаточно, чтобы наполнить энергией все пространство его книги: форма содержит в себе «внутренне присущее данному действию [действию по ее созданию] схватывание мира», - или, точнее, является имманентным пределом этого схватывания. Переводя это положение на язык философии Николая Бердяева, можно сказать, что творческий синтез любой подлинно художественной формы есть одновременно действие по самоопределению автора во всей полноте его или ее существа и отношения к миру,- и что, соответственно, в сердце вековой тайны художественности творчества лежит персонализм, личностное начало этого творчества. Этот пункт опять-таки имеет принципиальное значение для современной России, где личности архитектора все еще с большим трудом удается «выпутать» себя из безличных культурно-государственных и организационно-хозяйственных процессов.

3. Ближе к концу первой главы своей работы Аурели делает существенное уточнение к предыдущему пункту: в условиях капитализма авторское высказывание постоянно рискует быть перехваченным, или (в лакановской терминологии) интерпеллированным, рыночно-корпоративными силами, которые стремятся использовать присущую ему уникальность как простую «эмблему рыночной конкурентоспособности»9. Это наблюдение заставляет вспомнить мрачный тезис Манфредо Тафури, выдвинутый в его книге «Утопия и обмен»: единственная роль, на которую может рассчитывать архитектор на нынешнем этапе глобальной гегемонии капиталистической машины «расширенного планирования, производства и потребления»,-это роль поставщика «образов развития», необходимых для увековечения идеологического господства этой машины.

Однако, по Аурели, эта субверсия имеет место (лишь?) в том случае, когда за творческим актом архитектора стоит не его или ее продуманное и выстраданное мировоззрение {позиция по отношению к иному как внимательное отражение этого иного), а банальное эго, - и именно в этом, как он утверждает, состоит основная проблема спектакулярных, или т.н. иконических, зданий, утверждающих свою уникальность «через внешний облик»7 и потому не способных стать образцом для города в целом. Сегодняшней российской архитектуре, еще только вырабатывающей понятие творческой автономии и навыки работы с коммерческо-корпоративным заказчиком, безусловно, следует учитывать эту угрозу.

4. Наконец, Аурели не оставляет без внимания центральный по своему значению вопрос об эпистемологическом фундаменте и пути формирования этого искомого, по-настоящему восприимчивого и ответственного авторского самосознания, предлагая - как на примере собственной методологии, так и через прямую ссылку - ориентироваться в этом вопросе на классическую диалектику Гегеля. Какой бы зыбкой

и мимолетной ни была эта референция, она в данном случае очень важна: в истории европейской мысли фигура Гегеля четко отмечает собой водораздел между «еще религиозной» и «пост-религиозной» философией, а стало быть посредством обращения к его наследию Аурели связывает свою систему референций с европейской доиндустриальной традицией - или, по крайней мере, оставляет открытой возможность для установления такой связи.

Показательно при этом, что основные ограничения подхода Аурели обнаруживаются именно в тех элементах его концепции, где осуществляется недостаточно продуманное или слишком схематичное использование диалектики. К примеру, понятие формального определяется у него как нечто, «в основе своей относительное», однако именно из этой принципиальной относительности каким-то образом непосредственно вытекает «абсолютность» формы и, соответственно, архитектуры, обладающей такой формой8. При отсутствии четко выраженного третьего термина диалектика вырождается в «голый парадокс». Но, пожалуй, более серьезный «когнитивный диссонанс» возникает по поводу предложенной Аурели трактовки понятий «экономическое» и «политическое». Провозглашая необходимость воостановить политическое (а с ним и формальное) измерение города после его упадка под натиском безличной и всепоглощающей экономической логики, Аурели прямо выводит характеристики современной капиталистической системы планирования и управления из античного искусства домоуправления, диалектически противопоставляя его искусству управления полисом, т.е. политике. На основании этой преемственности он приписывает миру современного капиталистического менеджмента деспотический модус отношений, который был характерной чертой античного откоса, в противоположность полису с его формально-юридической системой. Очевидно, однако, что в данном случае из поля зрения автора выпадает собственно монетарная экономика как подлинная универсальная подоплека процесса урбанизации и особая историческая форма социальных отношений (Аристотелю еще практически неизвестная), которая, на волне развития античного капитализма, разрушила как античный полис, так и античный ойкос. Точно так же загадочным образом ускользают от его внимания две фундаментальные политические ипостаси денег: во-первых, их функция социального демпфера и универсального медиатора, позволившая к настоящему моменту заменить в Европе власть устрашения и принуждения властью соблазна и убеждения] а во-вторых, их роль предмета накопления - т.е. свободного капитала - как последнего и единственного оплота политической (управленческой) суверенности в ситуации коррупционного разложения демократии и перехода к сегодняшнему повсеместному засилью плутократии. С этой точки зрения утонченная суверенность здания Сигрэм-билдинг в Нью-Йорке, о которой проникновенно пишет Аурели,- это отнюдь не суверенность архитектора Миса ван дер Роэ, автора берлинского памятника Карлу Либкнехту и Розе Люксембург, а скорее суверенность водочных королей Seagram & Sons (которые и являются «авторами» этого здания в глазах подавляющего большинства горожан), и в таком ракурсе она предстает уже не как утонченная или интеллектуальная, но скорее как надменная, неприступная и нарциссическая. Если, согласно известному афоризму Клаузевица, война есть продолжение политики «другими средствами», то монетарная экономика-не что иное, как продолжение домашней жизни «другими средствами». Иначе говоря, мир рыночно-монетарных взаимодействий-маркетинговые кампании, контрактные споры, окружаемые завесой тайны, как какая-нибудь диверсионная деятельность, и т.п.- находится сегодня в таком же отношении к семейно-домашнему миру (кстати, давно утратившему былую деспотическую организацию и ставшему более или менее «коммунистическим»), в каком война-к традиционной европейской политической системе. В таком случае не разумнее ли - вместо предлагаемого Аурели культивирования политических различий, грозящего возвращением в печально памятную эпоху запугивания и физического принуждения, - попытаться сделать городское пространство еще более домашним, т.е. нащупать и распутать многочисленные узлы взаимной враждебности и отчуждения, которые, как метастазы, продолжают сохраняться и воспроизводиться под прикрытием и с помощью монетарной системы отношений?

Изначально греческий термин полис означал крепость. Позднее этот термин стал использоваться как обозначение сообщества, организованного в форме государства. Греческий полис - всегда город-государство..

Полис- это пространство многих, пространство, которое существует между сосуществующими друг с другом индивидуумами или группами индивидуумов.

Однако в противоположность Аристотелю, который полагал, что «человек является политическим животным» по своей природе, и потому считал институт политики чем-то само собой разумеющимся, мы можем сказать, что политическое пространство - пространство между- не является некой естественной данностью. Политическое пространство институализируется с помощью политики именно потому, что существование опосредующего пространства предполагает возможность конфликтов между частями, которые его образуют. Сама эта возможность и является основанием текне политике- искусства политики - как искусства принятия решений, которые должны обращать конфликт в сосуществование (не уничтожая, однако, самой возможности конфликта). Именно постольку, поскольку политика воплощается в полисе - проекте города,- возможность конфликта и необходимость его разрешения являются онтологическим основанием существования полиса.

Латинский термин urbs обозначает «город» не в том смысле, который содержит в себе греческое слово полис. Термин urbs относится к самой материальной субстанции города. По сути, urbs-это огороженная агломерация жилых домов, лишенная политических качеств. В то время как полис возникал на базе ранее существовавшей общины, образование urbs не связано с общиной и могло быть осуществлено ex novo, в условиях tabula rasa$, как создание нового обитаемого пространства. Исходя из этого, можно утверждать, что термин urbsобозначает независимую от конкретного места совокупность условий защищенного совместного проживания, которую можно свести к принципу дома и его материальных потребностей. В то время как греческий полис был городом, строго ограниченным периметром своих стен, римский urbs на концептуальном уровне не требовал такой ограниченности и фактически распространялся повсюду как неограниченная форма территориальной организации, ключевую роль в которой играли дороги.

Как отмечала Ханна Арендт, для древних греков первостепенное значение имела идея номоса (закона).

Глубоко осознав важность описываемого им феномена, Серда в самом деле сыграл роль первооткрывателя урбанизации, поскольку именно он первым подробно разобрал «концептуальные» аспекты сложившейся новой парадигмы планирования.

Эта парадигма строилась на принципе отсутствия границ и полной интеграции перемещений и коммуникаций, которые принес с собой капитализм. Последний, сточки зрения Серда, представлял собой беспрецедентный «обширнейший бурлящий океан людей, явлений, всякого рода интересов, тысяч и тысяч различных элементов», действующих в постоянной взаимной связи, и таким образом формирующих единство, которое не в состоянии вместить в себя ни одно из предшествующих ограниченных территориальных образований, подобных городу. Именно по этой причине, после внимательного изучения слов, пригодных для описания новой пространственной системы, он предложил использовать слово урбанизация, восходящее к слову urbs, как достойную замену слову ciudad (город), которое он считал слишком тесно связанным с традиционным понятием civitas (гражданства):

Поскольку исходный смысл слова urbs принципиально соотносился именно с материальной частью группы строений, то для обозначения всего, что касалось собственно жителей [римлян] ими использовалось слово civis(гражданин), от которого они образовывали все термины, описывающие явления, объекты, происшествия и качества, связанные с обитателями. Слово же urbanus (от urbe) относилось ко всему, касающемуся материальной организации urbs: так что граждане [civbs] никогда не назвали себя «урбанитами» [urbani], поскольку корень этого слова не допускал подобного словоупотребления .

Соответственно, центром новой формы человеческого общежития для Серда стал не центр города с его памятниками и символическими пространствами, а то, что находится за его пределами: субурбия. Эта пригородная застройка, состоящая только из дорог и жилья, предлагала, по его мнению, наилучшие условия проживания, задачу урбанизации он видел максимально расширить инфраструктуру и с ее помощью максимально развить среду обитания за пределами символических границ города. «Сделать город более сельским и урбанизировать пригороды»- вот в чем состояла, согласно Серда, двойная цель урбанизации.