Большое видится на расстоянии. По мере того как расширяется список наших публикаций по международной философской и архитектурной теории, из отдельных фрагментов и отношений между ними начинает складываться карта обширного диахронического дискурсивного ландшафта, на которой все четче обозначаются, с одной стороны, действительно общие, универсальные акценты современной политической и гуманитарной мысли, а с другой-линии разрывов и конфликтов, которые в сегодняшней ситуации чаще всего не совпадают с границами географических и языковых общностей. Итальянский архитектурный дискурс последних четырех десятилетий представляет собой лишь небольшой участок этого ландшафта, однако участок невероятно значимый: традиционная, веками формировавшаяся развитость и утонченность итальянской интеллектуальной культуры позволяет ей в каждый конкретный период оставаться миниатюрным слепком целого - то есть мысленного горизонта по меньшей мере всей европейской цивилизации.

Из всех многочисленных граней этого живого слепка здесь уместно будет прокомментировать лишь один его аспект, с которым фундаментальным образом связаны все тексты нашей «итальянской серии» - фрагменты из книг Греготти и Росси, опубликованные в ni27, а также выдержки из книги ЛЛанфредо Тафури и манифесты Андреа Бранци, помещенные на следующих страницах. Речь идет о той поистине революционной роли, которую сыграл в трансформации творческого мышления и проектных практик XX в. так называемый лингвистический переворот, то есть «открытие» знака, когнитивно-концептуальных структур и механизмов их порождения в качестве специфической предметности или материальности, предполагающее, во-первых, радикальное изменение способа существования каждого конкретного субъекта в культуре, а во-вторых - необходимость разработки соответствующего этой предметности нового мыслительного и коммуникативного инструментария. Пожалуй, ни в одной из наших предыдущих теоретических подборок - вплоть до нынешнего текстового квартета итальянских авторов-значение и практическая роль этого переворота в истории архитектуры не раскрывались с такой убедительной полнотой.

Отдавая дань уважения марксистской методологии, позиции которой были и остаются в Италии весьма прочными, следует сразу указать на глубокую связь между лингвистическим переворотом в культуре и реструктуризацией европейской экономики: примерно с начала-середины 40-х годов большая и постоянно растущая часть ВВП развитых стран начинает генерироваться за счет торгово-сервисно-информационного сектора, то есть тех видов экономической активности, которые, в отличие от сельского хозяйства и промышленно-строительного производства, центрированы на диалоговых формах коммуникации и на инструментальном использовании знаков (как конструктивного «материала» устных переговоров, рекламы, письменных контрактов, циркуляров и спецификаций, а также новых форм взаимодействия человека с машиной). Тот факт, что именно знаковая предметность, «сублимируемая» до состояния предельной абстракции, составляла центральную тему художественного авангарда начала XX века, наглядно продемонстрирован Тафури в публикуемом ниже отрывке из его книги «Проект и утопия» (1973). Ему же, среди прочих, принадлежит заслуга четкой и аргументированной артикуляции того, что подлинным вдохновляющим мотивом раннего авангарда - особенно в фазе его перехода к «высокому» модернизму-была утопия техническая, а не политическая. При этом, в лице наиболее выдающихся своих представителей, ранний авангард не только поэтизировал и эстетически апроприировал могущество чисто технических машин (воспринимавшихся тогда как наиболее прямое, «непосредственное» выражение человеческого желания), но и активно манипулировал, предвосхищая современные техники компьютерного программирования, машинами концептуально-лингвистическими, степень жесткости, абстракности и схематичности которых прямо соответствовала размашистой универсальности революционных притязаний «нового искусства». Вслушаемся, к примеру, в одно из высказываний Корбюзье из интервью телеканалу Би-Би-Си рубежа 60-х годов: «Наша главная задача на сегодня и на завтра - это правильное освоение территории, то есть правильное освоение всей непрерывной сферической поверхности планеты!» Или в его несколько более раннюю реплику, описывающую условие реализации проекта тотального кондиционирования городского воздуха («Лучезарный город», 1935): «Для этого нужно только мобилизовать всю Землю»2. Едва ли требуется уточнять, что под «правильным освоением» Корбюзье подразумевал нечто весьма определенное.

Принимая судьбу архитектурной дисциплины из рук «мастеров» Современного движения, архитекторы-интеллектуалы следующего поколения имели дело с творца- ми-дидактами, вполне «соразмерными» по энергии и масштабу печально известным политическим диктаторам XX в. Представляется, что именно чувством отторжения по отношению к такого рода безапелляционной дидактике и обусловлен в первую очередь характер текстов, вошедших в нашу итальянскую подборку-характер поисковый, сложный, хрупкий и диалогический. Ко времени их написания лингвистический переворот переходит в новую фазу - на место былой неограниченной свободы манипуляции знаками и формулами приходит, наоборот, внимательная осторожность, даже затрудненность речи, нерешительность и подчеркнутая референциальность, основанная уже не только на осознании материальности знаков и механизмов коммуникации, но и на понимании их социально-этической амбивалентности, их историчности и коллективной природы. Если воспользоваться словами Росси, миссия архитектуры раскрывается теперь как «предмет непрерывно эволюционирующего консенсуса»з. Однако все это, разумеется, не ведет к отказу от достигнутой предшественниками степени объективации языка: можно сказать, что каждый из рассматриваемых нами четырех авторов предлагает свой специфический вариант теоретического компромисса между, с одной стороны, осознанной «мощью» знаково-лингвистических структур, а с другой - новым, более острым, конкретным и «самоотверженным» пониманием социальной ответственности профессионала.

В случае Греготти поиск этого компромисса ведет к выдвижению на первый план предметностей ландшафта, территории и региона, для работы с которыми он предлагает использовать концептуальный аппарат топологии и теории множеств-аппарат, который без преувеличения можно назвать «математическим двойником» (точнее даже «математическим предшественником») инструментов опредмечивания языка в структурной лингвистике и «формальной школе» литературоведения, поскольку в его основе лежит тот же решительный акт «остранения» материала, только в применении к числам, логико-математическим и геометрическим отношениям. Опираясь в основном на заимствованные из репертуара математики категории ансамбля (множества) и поля, Греготти намечает контуры поразительного по своей универсальности и синтетической силе метода артикуляции огромных природно-культурных территорий в качестве знаково-символических структур, обладающих, на каждом уровне масштабного приближения, индивидуальной художественной формой. Обратившись к понятию «символа», разрабатывавшемуся классической философией искусства, Греготти находит способ включить в свою обобщенную модель территории измерение коллективной памяти и ценностных систем, однако, как показывает заключительный параграф опубликованного в ni фрагмента из «Территории архитектуры», главным его устремлением остается дальнейшее совершенствование именно «машинных» качеств предложенной им системы описания («упрощение, схематизация, унификация терминологии, формирование стандартной символики репрезентации и алгоритмов продвижения проектов»), призванное увеличить ее практическую эффективность в рамках модернизированных, междисциплинарно-коллегиальных процедур проектирования и регионального планирования. Остается только пожалеть о том, что подход Греготти так пока и не получил - насколько нам известно - достойного теоретического и прикладного развития.

Концепция Archizoom и Андреа Бранци вырастает из лингвистического переворота XX в. гораздо более непосредственным, «недистанцированным» образом - показательно в этом смысле, что предварительные эскизы к проекту No-stop City были сделаны с помощью печатной машинки и по фактуре больше всего напоминали распечатки компьютерного кода. Соответственно, если представители итальянского «канонического» марксизма склонны рассматривать децентрализацию рабочего класса и превращение его представителей в разрозненную массу «прекаритетных» работников третьего и четвертого секторов как симптом необратимого поражения или «угасания» левой политической идеи, то Бранци скорее приветствует этот социально-экономический процесс как осязаемую предпосылку осуществления прогрессивной политической трансформации «снизу», как симптом эволюционного, «мягкого» приближения к утопии бесклассового общества. Иными словами, Бранци интерпретирует технологическую модернизацию и развитие информационных систем не как политически нейтральный инструмент, который может служить как передовым, так и реакционным силам, но как нечто в основе своей политическое, постепенно раскрывающее свой имманентный социально-освободительный потенциал. В этом аспекте (сдержанно-позитивной оценки «постфордизма») его концепция заметным образом, хотя далеко не буквально, перекликается с позицией неформального лидера современных итальянских «новых левых» Паоло Вирно, высказанной им в книге «Грамматика множеств»е.

На первый взгляд может показаться, что все эти полифонические хитросплетения

и внутренние полемические водоразделы итальянского архитектурного дискурса

слишком специфичны и безнадежно далеки от сегодняшнего российского контекста.

Представляется, однако, что именно в нынешней российской ситуации они приобретают совершенно отчетливую актуальность. Обосновать это утверждение несложно. Как показывает макроэкономическая статистика, в смысле перехода от индустриального общества к «постфордизму» Россия For an Analysis of развивается вполне по сценарию ведущих европейских стран, однако с существенным историческим отставанием: к порогу 50-процентной «терциаризации» она подошла только на рубеже XXI в., то есть с запаздыванием 2004. в 40-60 лет. Естественно поэтому, что многие процессы и проблемы современной России почти буквально соответствуют итальянской ситуации конца 60-х - начала 70-х годов: это и формирование новых децентрализованных и междисциплинарных алгоритмов планирования, которое происходит одновременно с выходом этого планирования на региональный масштаб; и возникновение новых моделей экономической занятости, связанное с быстрым развитием сервисно-информационного сектора; и изменение политической роли архитектора, постепенно разрывающего или теряющего свою традиционную «спаянность» с властно-административными структурами; и, наконец, заметная активизация на обновленной основе левого политического движения после его глобального системного кризиса - за которым, впрочем, последовал не менее глубокий кризис информационной машины всемирного капиталистического хозяйства. Столкновение различных позиций в ходе развития итальянской архитектурной теории последних десятилетий не завершилось каким-либо утешительным, успокаивающе-благозвучным аккордом. Однако очевидно, что внимательный учет этих позиций в проекции на сегодняшние российские реалии мог бы вывести нашу архитектурную дисциплину на существенно более высокий уровень осмысленности.